Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 3. В училищном дворе.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава III

В училищном дворе

Утро следующего дня прошло для нас в томительном и тревожном ожидании. У всех вертелся в голове один вопрос: примут или не примут меня и Яцька в духовное училище, но не все, однако, отнеслись одинаково к этому вопросу. Моя мать молчала, но по всему видно было, что она тщательно обращала внимание на все мелочи предстоявшего нам посещения училища. Дважды она напоминала Васе о прошении к смотрителю и о моем метрическом свидетельстве – двух документах, необходимых при поступлении в духовное училище, несколько раз осматривала меня с головы до ног и оправляла мой костюм, наставляла, как держать себя в училище: не бояться учителей, говорить на экзамене только о том, что я знал и понимал, чтобы учителя видели, что я разумный мальчик и могу хорошо учиться, и тому подобное. Я всегда высоко ценил советы матери и ухватился за них, как за якорь спасения. Это несколько ослабило то тревожное чувст­во, которое охватывало меня при мысли о предстоявшем экзамене.

Харитон Захарович, Вася и Дашко, казалось, держали себя бодро и уверенно. Однако время от времени и они делали предположения о том, будут ли назначены дополнительные экзамены и когда. Собст­венно, Вася и Дашко сводили свои опасения к одному смотрителю училища, человеку замкнутому и властному, который делал все по-своему и не считался даже с учителями, как полный хозяин училища. От него зависел, по их мнению, и прием в училище тех, кого находил он нужным принять. Харитон Захарович старался держать себя спокойно, хотя, наверное, скрепя сердце, и даже шутил, чтобы ободрить других, особенно нас с Яцьком. Сына он всячески убеждал, чтобы он не праздновал труса, а вел себя храбро и уверенно, а обо мне говорил, что я непременно буду принят в училище, потому что моя фамилия была Щербина, а Щербины были на отличном счету и в духовном училище, и в духовной семинарии, лично же мне он предсказывал, что я непременно буду первым учеником.

Но всех спокойней и беззаботней относился к беспокоившему нас вопросу, видимо, Яцько. Он держал себя так, точно ему было безразлично, поступит ли он училище или нет. Так на самом деле и было. Не стесняясь говорил он мне, что лучше было бы, если бы нас обоих зарезали на экзамене. Дома за два года мы побывали бы всюду и вдоволь нагулялись бы, а потом снова вернулись бы в Екатеринодар, и, наверное, поступили бы в училище. Когда же я высказывал предположение о том, что, может быть, нас примут еще в училище, то Яцько и этим не беспокоился. Он узнал от Поликарпа, что в духовном училище можно учиться несравненно независимей и свободней, чем в учебной команде его бати. Если кому-либо из учеников не хотелось идти в училище, то достаточно ему было только попросить своего приятеля или даже первого встречного товарища, чтобы тот сказал цензору, то есть ученику, который вел так называемый классный журнал, чтобы он записал в этом журнале, что такой-то не был в классе «по болезни» или «без сапог», и дело было оформлено надлежащим образом: и «больной», и «без сапог» мог преспокойно сидеть дома или разгуливать в городе и за городом.

Мы рано позавтракали, напились чаю и к восьми часам утра были в училище. Там уже бегали и кричали ученики, большей частью мальчуганы из низшего отделения и новички, то есть вновь принятые в училище дети, а одновременно с ними начали показываться и более взрослые учащиеся из среднего и высшего отделений. Приходили просто для развлечений и из любопытства, так как учение еще не начиналось. Вася провел нас в классную комнатку, временно приспособленную под приемную для приехавших в училище родителей с детьми. Там было уже несколько человек, не попавших, как и мы, к приемному экзамену. Вася усадил на стульях мать и Харитона Захарович, а сам с Дашком отправился к товарищам. Я и Яцько начали знакомиться со своими соседями – с пятью мальчиками нашего возраста, которые кучкой стояли в нескольких шагах от родителей. Привыкши к свободному обращению дома, мы с Яцьком подошли к ним и заговорили по-приятельски. Быстро перезнакомившись друг с другом, наша компания пришла в приподнятое настроение и понемногу стала шуметь, а некоторые даже весело посмеивались, когда Яцько, любивший гримасничать, скорчил комическую физиономию. Харитон Захарович погрозил ему пальцем, но Яцько изобразил на своем лице такой испуг, что на этот раз вся компания захохотала. В это время показалась маленькая вертлявая фигурка в сюртуке с яркими металлическими пуговицами. Это был учитель. Остановившись, он пристально посмотрел в нашу сторону, а идя по направлению к нам, громко сказал: «В приемной шалить не позволяется, за такие шалости секут шалунов розгами».

Мы сразу притихли, точно нас не было в комнате, а Яцько даже спрятался за спину одного из своих соседей, который был плотнее и выше его ростом. Он, да и мы все полагали, что немедленно начнется расправа с нами за шумные разговоры и громкий смех. По мере того, как учитель подходил к нам, мы с испугом поглядывали друг на друга.

Но учитель, не дойдя до нас, подошел к родителям, поздоровался с ними, выразившись: «С приездом вас!» – и попросил тех, кто приехал с детьми для определения в училище, пойти с ним в канцелярию.

– С детьми? – спросила его мать.

– Нет, без детей, – ответил он. Уходя, он обернулся, однако, и погрозил нам пальцем.

Оставшись одни в приемной, мы шепотом сообщали друг другу свои предположения. Никто не знал фамилии учителя. Слышались отзывы: «Ну й сердитий!» или «Скаженний, мабуть». Один из нашей компании сказал: «Якби не було тут наших батьк?в, то в?н, мабуть, п?д?йшов би до нас та за уш? добре одчухрав!»

– А я вкусив би його за руки так, що ? мазка потекла б з руки, – решительно заявил Яцько.

– Чогож ти так храбро за спину другого сховався од учителя? – спросил я его иронически.

– Того, – ответил он, – щоб перше в?н поскуб тебе, а мене може об?йшов би.

Все невольно рассмеялись, забыв о миновавшей недавней грозе. В это время в комнату вошли Вася и Дашко. Мы рассказали им о напугавшем нас учителе и пожелали узнать его фамилию.

– А який в?н ?з себе? – спросил Вася.

– Маленький, рябенький, а вертиться, як та дзига, – дал кто-то из учеников характеристику учителя.

– Так то Бойко, – сказал Дашко.

В это время показалась мать. Она быстро направилась к нам с веселым, улыбающимся лицом. Подойдя ко мне, она горячо поцеловала меня и сказала:

– От слушай, Федя, що сказав мен? смотритель!

– Що? – тревожно спросил я.

– Подивившись в твоп документи, в?н сказав мен?: «Ваш сын будет принят в училище на полное казенное содержание», ? зараз же написав щось таке на прошен??. «Я уверен, – добавив в?н, – что он будет так же хорошо учиться, как учатся его старшие братья». А я в?дпов?ла йому, що в?н не помиля?ться, ? що ти сам казав мен? про це дома. Так? – говорила радостно мать с блестевшими на ее глазах слезами.

– Так, – ответил и я, охваченный внезапно бурной радостью, и припал к руке матери, чтобы другие не видели моих слез. Сию минуту, при воспоминании об этом знаменательном в моей жизни дне, мне дивом дивным кажутся в то суровое, тревожное и сумбурное время обоюдно благоприятные и неблагоприятные условия, имевшие отношение к моему школьному духовному развитию. В течение двух лет я пришел к двум радикально противоположным конечным выводам детского мышления по основному вопросу детской жизни и духовных достижений: 72 года тому назад я горько плакал от устрашившего меня обучения грамоте, а через два года после того я плакал от радости, что получил возможность учиться.

В чем крылся секрет этого удивительного превращения в процессах детского мышления? Я говорю не о воздействии на это мышление внешних жизненных условий, даже не о влиянии моей матери, которое было центральным и решающим фактором в этом мышлении, а о внутренних процессах моей детской психики, о моем маленьком детском «я», о том, как и под влиянием какого основного стимула блуждало это «я» в непроходимых дебрях донельзя сложных и разнообразных условий и обстоятельств. Как ни темна и ни запутана эта область детских переживаний, но я хорошо помню непрерывное воздействие на мое мышление и соответствующие мои поступки одного и того же стимула в различных его степенях проявления – страха, боязни и опасения. Когда воочию увидел, как жестоко истязал и сек в школе Харитон Захарович в пьяном виде своих учеников, и в том же числе родного сына, то убежал из его школы, перенес тяжелую нервную горячку и боялся, как божьей кары, обучения. Когда же я увидел светлые лучи просвещения в воспоминаниях моей матери об отце, влюбленном в книги и добрые дела, и в поступках прекрасно учившихся старших братьев и когда под влиянием этих близких и доступных моему пониманию примеров я сам стал понемногу ценить плоды духовного просвещения, то всегда терзался мыслью о слабости всей ее подготовки к восприятию обучения и о недостаточности своих знаний. Боязнь в двух различных видах: в одних случаях – боязнь грубой силы, покушений на мое «я», на мою детскую личность, а в других – опасение в собственном несовершенстве, недоразвитии собственного «я», за свою собственную личность, боязнь чуждого мне засилья и боязнь за собственное недо­силье – будили и двигали работу моего детского мышления, и обе формы сопутствовали мне при моем вступлении в школу.

Из училища домой все мы – мать, Вася и я, Харитон Захарович, Дашко и Яцько – шли в общей группе, но в различном настроении. Мать была счастлива и шла с сияющим радостью лицом, Вася также доволен был неожиданной развязкой тревожившего нашу мать вопроса, а я буквально не чувствовал земли под собой. Харитон Захарович был серьезен, но не мрачен. Его радовало то, что сбылось его предсказание относительно меня, но соображения о своих личных делах, видимо, тревожили его. Его, как и всех других родителей, смотритель просил обождать неделю, когда съедутся другие претенденты на поступление и будет окончательно выяснено, сколько еще можно принять детей в училище.

– Тепер, матушко, – говорил он моей матери, – ваш Федя гайне так вперед, що з хортами його не доженеш; безпрем?нно буде первым учеником. В?н, хоч ? малий, здорову голову ? добрий нахил до цього ма?. А от м?й Яцько, мабуть, не посп?? за ним. Та хто його зна?, що ще ? як що буде, ? що скажуть нам з Яцьком екзамени, чи вивезе в?н? – и Харитон Захарович чесал затылок, что свидетельствовало о какой-то загвоздке в голове этого старого бывалого человека.

Дашко всю дорогу от училища и до двора Гипецкого молчал; не с кем и не о чем ему было говорить. Но всего удивительнее держал себя Яцько. Беззаботного и шаловливого Яцька как будто не было в нашей группе. Он почти не говорил ни с кем, а на меня изредка косо поглядывал, точно мы были уже не товарищи. Видимо, его смутило различие наших положений. Планы его наполовину уже разрушились. Раньше он мечтал о том, что оба мы или поступим в училище, или же, зарезавшись на экзамене, поедем обратно домой. Но я уже поступил в училище и не поеду домой, а если на экзамене он зарежется, что тогда выйдет? И Яцько, видимо, приуныл. Особенно он поражен был, когда я пристал к Васе, чтобы он сказал мне, как буду я называться в училище, и услышал в ответ: «Федор Щербина, ученик низшего отделения Черноморского войскового духовного училища». Чтобы не забыть этой длинной фразы, я несколько раз повторил ее вслух, а вдобавок подошел к Яцьку и, став перед ним навытяжку, не без важности отрапортовал ему: «Федор Щербина, ученик низшего отделения Черноморского войскового духовного училища».

– Чого ж ти чванишся? – с недовольным видом произнес Яцько.

Была, конечно, известная доля если не чванливости, то самодовольства. Собственно, я сам себя тешил и ублажал. Мне казалось, что мое звание было равносильно титулу или чину, и, произнося его, я чувствовал не меньше удовольствия, чем молодой юнкер, произведенный в офицеры, когда произносит: «Я офицер!» В этом увлечении, видимо, много значила новизна моего положения, и я так увлекся ею, что в своих выходках дошел до крайних пределов, кстати и некстати заявляя всем, с кем соприкасался, что я ученик низшего отделения Черноморского войскового духовного училища. Когда же над моей экспансивностью начали подшучивать другие, мать дала добрый совет не носиться со званием ученика, как с писаной торбой, над чем другие открыто посмеивались. Я остепенился и прекратил свои выходки, но несомненно, что в моих поступках выразился первый порыв сознательного отношения к определенно занятому месту действующего лица. Мне казалось, по крайней мере, что я стал на жизненный путь в некоторой роли. Раньше я был просто Федька, а с этого момента я стал ученик низшего отделения, да еще к тому же в Черноморском войсковом духовном училище. Перемена произошла явная и ощутительная. Казалось, я почувствовал прилив сил и энергии, необходимых для чего-то, что ожидало меня впереди.

С того же момента произошло резкое расхождение между мной и Яцьком не только в нашем положении, но и в наших отношениях. Харитон Захарович и Дашко засадили Яцька на целую неделю за подготовку к экзамену, а в течение той же недели я был вольным казаком, мог что хотел, то и делать, и ходить туда, куда мне заблагорассудилось, – просто по городу, в училище, в войсковой сад, в крепость, на базар, к Кубани. Все это было для меня ново и интересовало теми внеш­ними чертами, каких не было в станице. Я несколько пообвыкся, но многое вокруг все же выглядело не по-станичному. Я чувствовал себя одиноким, ибо у меня не было товарища: Яцько сидел за книгами, Поликарп куда-то исчезал, Вася ходил к своим таким же взрослым товарищам, в среде которых я был ни к селу, ни к городу. Мать только один раз ходила со мной в войсковой сад, когда играл там оркестр и гуляла публика, при ней я был также, когда она ходила по лавкам или наводила какие-нибудь справки. Вообще мой день делился на две части – с утра до обеда я ежедневно заходил в училище, а после обеда был у себя дома, если не слонялся по городу, чаще же всего находился при матери, предчувствуя скорую разлуку с ней.

Таким образом, в силу сложившихся обстоятельств наибольшую часть времени я отдавал посещению училища, в котором не велись еще занятия, но ученики ежедневно посещали училищный двор. Здесь происходили встречи, сообщались новости, велись веселые разговоры, но, главным образом, устраивались разного рода игры и состязания. Взрослых учеников было очень мало. Действующими лицами были преимущественно мальчики – ученики низшего и среднего отделений. К этой категории посетителей училищного двора принад­лежал и я. Естественно, что с этими посещениями завязаны были и мои личные интересы. При отсутствии учебных занятий я был поставлен в благоприятные условия для знакомства с внутренней жизнью учащихся, с их злободневными нуждами, забавами и времяпрепровождением, не связанными с изучением уроков и педагогическими порядками и дисциплиной.

Во вторник, на следующий день после моего приема, я попросил брата Васю пойти со мной в училище и показать там, что и как делать. На это навели меня чисто станичный опыт и мысли. В Деревянковке моя двоюродная сестра Марфа, которую считали прекрасной работницей и точной исполнительницей сделанных ей поручений, принимаясь за каждое новое для нее дело, всегда обыкновенно говорила: «Скаж?ть мен?, що робити ? як робить». Следуя ей, я попросил и брата пойти в училище и показать мне, что делать и как делать. Мне казалось, что раз я был принят в училище, то мне вперед надо знать, чему и как я должен учиться, как вперед узнавала сестра Марфа, какое дело и как надо было его делать. Сначала брат не понял моей просьбы, но когда он разобрался, в чем заключалось мое намерение, то громко расхохотался, встретив с моей стороны столь рьяное рвение сразу ознакомиться со всей ученой мудростью. Он объяснил мне, что работа не ведется еще в училище и что ученики заходят туда потому, что там есть большой двор, в котором можно свободно резвиться и устраивать игры. Тем не менее, он пошел со мной в училище.       

Там собралось уже довольно большое количество учеников. Представившаяся моим глазам общая картина сборища произвела на меня совершенно неожиданное впечатление. Я шел в училище в несколько повышенном настроении, чувствуя, что я, как-никак, ученик низшего отделения, в некотором роде если не шишка, то шишечка; действительность же представилась мне в таком безалаберном и сумбурном виде, какого я не ожидал, да и не мог себе представить. Обширный двор училища как бы усеян был детворой – группами и в одиночку; крики, смех и шум неслись со всех сторон, трудно было сразу уловить, кто и что делал или чем был занят; вдобавок ко всему этому совсем не было тех, кто мог бы взять в руки эту толпу, остепенить ее и ввести какой-нибудь порядок или установить временные перерывы общего движения. Никто не вмешивался в этот расгардаж – ни инспектор, ни другие представители учебной власти. Звонок, призывной символ для учащихся, бездействовал. Ученики вели себя, как хотели, ибо обучение их не начиналось еще и не применялись та система и порядки, какими сопровождались занятия учеников в классах и короткие перерывы между уроками.

Не успели мы с Васей сделать несколько шагов между рядами учеников, толпившихся у здания училища, как ко мне один за другим начали подбегать мальчуганы и, суя чуть ли не под самый нос зажатые в кулак черенки перочинных ножей или карандаши, кричали: «Сату! Сату!» Слегка отмахиваясь от них рукой, я не знал, что мне делать и что означали их жесты и крики.

– Чого вони до мене л?зуть? – спросил я Васю.

– То вони хотять, щоб ти з ними сатував, – ответил Вася.

– Як сатував? – недоумевал я.

– «Сату» – значить по-черкесски «давай меняться» ножичками або карандашами, як? вони держать в руках, – объяснял Вася. – Як би ти захот?в пром?нять св?й ножик на инший, то, взяв його в жменю, закричав би: «Сату!» – ? пром?нявся б ним с ким-небудь.

Меня заинтересовало «сату», и я засыпал вопросами брата. Оказалось, что обмен – это азартная игра той единственной собствен­ностью учащихся детей, которой они придают наибольшее значение, – перочинными ножиками. Меняются дети «в темную», то есть показывая только кончики черенка без содержащихся в нем лезвий. Можно было рассчитывать лишь на риск или на удачу, и часто при таком способе мены за ножик с двумя или тремя лезвиями неудачник выменивал один черенок, в котором были поломаны все ножи.

– Так це ж мошенство! – воскликнул я с возмущением. – Нащо вони обманюють один другого?

Когда ко мне по-прежнему подходили ученики, вскрикивая: «Сату! Сату!», я, отстраняя их рукой от себя, в свою очередь с криком отвечал: «Я не хочу сату! Мен? не треба сату!»

Вася повел меня к дубу, находившемуся вблизи главного училищного здания. Я любил осматривать большие деревья, будившие у меня восторг и удивление, но ничего подобного этому дубу-великану я не видел в своей жизни. В обхвате дуб был так велик, что требовалось не менее шести мальчиков моего роста, которые, взявшись за руки, могли бы охватить его толщину, а крона его, разросшаяся не столько в вышину, сколько в ширину, равнялась такой же площади, какая была занята главным одноэтажным зданием училища с целым рядом обширных комнат. Между основным, первым снизу, разветвлением дуба Вася показал мне место, где повешена была большая деревянная кровать умершего смотрителя училища Золотаренко, в которой он спал, и в изголовье которой он, сняв с дуба кору, поместил деревянную икону, вросшую потом в дуб. Я был поражен величием дерева и, осматривая его всех сторон, восклицал:

– От дуб, так дуб! Ну й велике та гарне ж дерево! – делился своими впечатлениями с Васей.

– Та цей дуб, – говорил, смеясь, Вася, – дуже люблять ус? ученики, бо за ним можна двом ? трьом ученикам сховатись.

– Як сховатись? Нащо сховатись? – интересовался я.

Вася рассказал мне, что часто ученики, которые не знают уроков и боятся наказаний, уходят из класса и прячутся за этим дубом, пока не окончится урок. Когда инспектор Василий Яковлевич, смирный и добрейшей души человек, ходил во время занятий в классах, по своей обязанности, по двору, чтобы обнаружить, не прячутся ли где-нибудь ученики, и когда он тихим шагом подходил к дубу, то прятавшиеся за дубом ученики еще тише переходили на противоположную сторону вокруг старого дубового ствола. Обойдя дуб, инспектор таким образом не обнаружил ни одного спрятавшегося проказника.

Я громко рассмеялся, выслушав рассказ Васи о проделках учеников, а в это время маленький школьник, подойдя к дубу, сел к нему спиной и начал громко плакать. Это был новичок, только что поступивший в училище и попавший впросак при первом же опыте игры в «сату».

– Чого ти плачеш? – спросил его Вася.

– У мене, – всхлипывая, говорил мальчик, – за новый ножик «на сату» дали он, – и он показал полученный в обмен черенок, в котором из двух ножей был только один, да и то в виде отломленной и почти ни на что не пригодной половинки.

Вася ничем не мог помочь огорченному игроку, так как он даже не знал того ученика, с которым мальчик поменялся ножиком.

В этот раз я воочию не только увидел, но и прекрасно понял, что такое сату, но ни тогда, ни впоследствии не мог узнать, кто и когда насадил эту азартную для детей игру. Думается, что черкесы едва ли повинны были в этом. В мое время игра эта была сильно распространена именно между учениками духовного училища в Екатеринодаре, главным образом, в двух отделениях – в низшем и среднем, между маленькими мальчиками и проказничавшими подростками. Игра велась почти при каждом сборище учеников, и в числе игроков были азартные мальчуганы, которые скупали плохие ножики или черенки и меняли их на лучшие. Для обмена было установлено что-то вроде правил. Так, непременно требовалось, чтобы ясно видны были кончики или головки черенка с обоих концов, чтобы обмен происходил по возможности при свидетелях, чтобы большие ученики не обижали маленьких, пользуясь своей физической силой. Мена ножиками редко оканчивалась плачем, как в отмеченном случае, но нередко сопровождалась спорами, препирательствами, а иногда и драками. Лично на меня сату в первый же день произвело такое впечатление, что я никогда не менялся своими перочинными ножиками, даже когда они становились малопригодными для работы.

Ознакомив меня с самым замечательным предметом – с дубом, брат посоветовал мне остаться в училище одному и присмотреться к играм учеников, обещая зайти за мной перед обедом.

От дуба я отправился по двору один и сразу же наткнулся на известную мне игру. Около десятка мальчуганов играли «в малу-кучу», наваливаясь друг на друга с криками: «Мала-куча!», и, то сплетаясь как бы в своего рода огромный клубок, из которого торчали головы, руки и ноги, то рассыпаясь на составные части, ползали одни по спинам товарищей, а другие по земле с хохотом, охами и шипением, кому круто приходилось в куче. А несколько в отдалении у забора с глухой стороны двора группа учащихся играла «в т?сну бабу». Мальчики сплошным рядом становились спинами к стенке забора и жали друг друга. И отсюда неслись «ой-ой!» или «ая-яй!», а также забавный смех и ободрительное: «Нагн?тай!». Обе игры мне были хорошо знакомы, и я, не остановившись у них, пошел дальше. Не привлекли моего внимания некоторые другие общеизвестные игры, как, например, борьба, беганье взапуски, скакание на одной ноге и тому подобное. Оригинальным показалось мне виденное мной в первый раз изображение вьющейся «гусеницы», когда мальчики длинной вереницей, положив руки на плечи шедших впереди товарищей, извивались между группами и рядами находившихся во дворе учеников.

Несколько с большим интересом я отнесся к играм в лошадки. В детстве я отвел очень много времени езде верхом на камышинках, разъезжая, что называется, по-казацки, и один раз бодро шел в роли пристяжной лошади, когда мы ездили в царину, или, точнее, довольно неудачно протащили втроем к Явтуху изломанную повозку. В других играх в лошадки, сколько мне помнится, я не принимал участия – не бегал в тройке или в паре, не ходил на корде, не принимал на себя роли кучера. Когда же в отдаленной части училищного двора я увидел тройку мальчиков на веревочке с кучером или погонщиком их, то направился к ним. Они заинтересовали меня необычайной быстротой бега и удивительно умелым подражанием лошадям: так же быстро перебирали ногами, уморительно вскидывали головы и крутили ими, неподражаемо храпели, нетерпеливо били ногами, стоя на одном месте, удачно брыкались на бегу и так мастерски ржали, что трудно было отличить, кто производил эти звуки – ученики ли Черноморского войскового духовного училища или же стоящие лошади. Ни в Деревянковке, ни в других местах я не видел таких актеров лошадиного спорта, и, прекрасно зная натуру, привычки и повадки лошадей, которыми я не раз восхищался как самыми красивыми домашними животными, я с особым удовольствием следил за маневрированием импровизированной тройки, состоявшей, как узнал я после, из трех приятелей, учеников среднего отделения.

Поворачивая из задней части двора к воротам, я наткнулся у стены меньшего училищного здания на две игры, привлекшие мое внимание. Они были новы для меня. Об одной из них я имел некоторое представление, но, увидев ее в первый раз в училище, я вынес очень неприятные воспоминания от ее операций. Я не помню названия этой игры, кажется, называли ее игрой «в ножики». Ученики играли обычно вдвоем, реже втроем и еще реже вчетвером, оперируя в игре перочинными ножиками или собственно острием большого в черенке ножа. Это была игра с довольно рискованными операциями, грозившая если не поранениями, то порезами новичкам и требовавшая большой ловкости и сноровки. Я не помню ни разных этапов этой игры, ни хода операций, потому что сам в нее не играл и умел только бросать ножик так, что острием он врезался в землю, а черенком торчал вверх. Но помню, что между учениками встречались виртуозы, славившиеся тем, что искусно вставляли острие ножа в зубы или прикладывали его к коже тыльной части руки. Мне не понравилась эта игра, и я очень редко наблюдал ее потом, хотя игроки и поражали меня своей ловко­стью и искусством. В этот раз я видел две группы учеников, игравших «в ножики» у стенки училищного здания, и не знал, какой группе или кому из игроков надо отдать преимущество, потому что, при самых интересных приемах в их искусстве, я тревожился, как бы игрок не сплоховал и не порезал себя ножиком. Надо полагать, что игра «в ножики» была заимствована у черкесов.

Черкесского же происхождения была и другая игра, изобиловавшая большим числом черкесских названий, которыми окрещены были ее приемы и операции. Она называлась игрой в «альчики», а альчиками, или в редких случаях, гайданчиками назывались бараньи лодыжки, суставные косточки четырехугольного вида, слегка продолговатые. В игре альчики употреблялись или в своем натуральном виде, или же в искусственно усовершенствованной с помощью шлифования их на камне форме. Сообразно с этим, они делились на две группы: простой, необделанный альчик так и назывался «альчиком», а альчик, отшлифованный и залитый в искусственное углубление плавленым свинцом, носил название «соки» или «битка».

Игры «в альчики» были излюбленными и наиболее распространенными играми не в одном духовном училище, но и в других екатеринодарских школах и вообще у детей Екатеринодара. В духовном училище альчики имели не только игорное, призовое значение, но нередко служили и денежными знаками. Простые альчики продавались по счету «на десяток» или «на копейку» за два, три или четыре альчика, смотря по спросу и предложению, но сока, особенно большая, хорошо отшлифованная и умело залитая свинцом, ценилась высоко: были соки в пять, десять, пятнадцать, двадцать и двадцать пять копеек. Хорошая сока, по мнению опытных игроков, помогала в игре даже плохому игроку. За некоторые соки поэтому игроки давали по пятьдесят, по сто и более альчиков. Такие соки, кроме своего хорошего технического приспособления для игры, отличались величиной формы, искусной работой и изяществом отделки. Но и простые альчики были также в большом ходу в духовном училище. Некоторые ученики имели сотни альчиков и носили свое добро в мешочках. Часто они и учебные принадлежности оценивали в альчиках. Желая получить какую-нибудь вещь от товарища, например, карандаш, чернильницу или несколько листов бумаги, ученик спрашивал его, сколько альчиков он хочет за тот или другой предмет, и обе стороны, уславливаясь в стоимости той или другой вещи, оценивали ее не деньгами и оплачивали ее тоже не деньгами, а количеством альчиков.

Нужно представить себе, что все эти мелочи приурочены были к таким фиктивным ценностям, как бесполезные бараньи косточки, и что дребеденью примитивной мены наполнялась жизнь и замусоривались головы детворы, притом большей частью наименьшего в школе возраста, чтобы понять, какое воспитательное и культурное значение имели такие претворенные жизнью в систему игры, как игра в альчики.

Само собой разумеется, что в раннем детстве я никак не мог взять в толк, почему так высоко ценились именно альчики и почему они имели широкое распространение между детьми. Меня оградила от увлечения альчиками станичная казачья закваска. Игры «в альчики» были, правда, безобидны, но их операции не отличались ни выразительной виртуозностью, ни заманчивыми особенностями. Самые косточки, особенно в простых альчиках, напоминали мне какую-то мертвечину. Разные приемы игры мало интересовали меня. Когда ученики, окружавшие игроков в альчики, с восторгом встречали удачные ходы и восклицали: «Альча! Таган!», чем обозначалось падение на игорной площади альчика или соки на правое или на левое ребро боком вверх, это было для меня безразлично. Одним словом, во время пребывания в духовном училище я не имел никакой страсти к альчикам, не играл в них, не обзаводился ими, а увидев в первый раз эту игру лишь здесь, отправился с самыми смутными впечатлениями от нее домой. Не увлекся я альчиками и в последующие посещения училища. Городская игра очень слабо затронула мою детскую психику и не потушила моих влечений к природе и жизни людей. Усвоенная городом от черкесов, живших в близлежащих аулах к Екатеринодару и часто бывавших в нем, эта детская по преимуществу игра не столько будила спортивные чувства у детей, сколько затрагивала и развивала в них охоту к выигрышам и приучала к азарту. А я был если не совсем глух, то с чрезвычайно слабыми задатками и к спорту, и к азартным играм. Станичная казачья среда, природа, степи, поля, живые примеры трудовой деятельности и земледельческого творчества и над всем этим образ любящей и любимой матери заложили в моей детской натуре фундамент к развитию иного рода вкусов и иных духовных влечений.

Первое посещение училища не удовлетворило меня. Я шел туда, чтобы присмотреться к порядкам, смутно сознавая, что должно же быть нечто, подобное тому, что я однажды видел, когда были в приемной одни учителя, а потом пришли смотритель и инспектор, высшее начальство, и как при этом все ученики держали себя тихо, смирно и прилично. Но придя в этот раз в училище, вместо порядка я встретил полный беспорядок. Учеников было много, но каждый особо или в группе представляли собой нечто обособленное, точно они были углублены в свои собственные дела в этом общем для них дворе. Это, однако, не помешало моему знакомству с той шумевшей и разнокалиберной толпой.

В течение недели я ознакомился с несколькими учениками из низшего и среднего отделения. Ученики же высшего отделения, или, как чаще называли их, «четырехклассники», не якшались с учениками низшего отделения, или «второклассниками», и среднего отделения, или «третьеклассниками», и держали себя с некоторым достоинством, как подобало ученикам высокого ранга. К тому же и возрастом они отличались от учеников двух остальных отделений или классов. Разница в каждом отделении была значительная, даже в низшем отделении рядом с учениками десяти и двенадцати лет встречались шестнадцатилетние и семнадцатилетние парни, а в среднем отделении эта разница была еще более значительная. Эти великовозрастные дети обыкновенно не шли дальше по пути школьного обучения, а или переходили на дьячковскую карьеру, поступая в так называемый причетнический класс в городе Ставрополе, и по выходе из класса становились дьячками, или же шли в военную службу. Их было, впрочем, мало, и они держали себя обособленно.

Мое знакомство с учениками низшего отделения не шло дальше разговоров; в близкие, товарищеские отношения, какие были, например, у меня с Яцьком, я ни с кем не вступал и буквально ни в одной игре не принимал участия. Чаще всего я сходился с новичками; нас связывали обыкновенно разговоры станичного характера. «А у вас у станиц? сколько лавок?» – спрашивал я или спрашивали меня, и разговоры велись на эту и подобные им темы. Говорили о лавках, церквях, садах, речках, греблях, реже делились городскими впечатлениями, рассказывали о том, что особенно бросалось в глаза и чего в станицах не было. О предстоящем же учении речи всегда сводились к вопросу о сечении. В то время еще производилось наказание розгами, хотя даже между учениками ходили слухи, что скоро будет совершенно упразд­нено это позорное наказание, будут, говорили все, не сечь, а просто исключать тех, кто плохо учился.

С точки зрения на сечение ученики говорили также и об учителях. Этот вопрос, видимо, всех учеников интересовал. Все знали уже, что смотритель очень редко сек, но зато беспощадно, «под колокольчиком». Постоянно, систематически секли учеников только два учителя: учитель латинского языка Бойко сек и «приговаривал», то есть издевался, а учитель математики Титенко – этот приказывал сечь, но упорно молчал, точно это не касалось его или его совсем не было в классе. Об инспекторе Василии Яковлевиче ученики рассказывали просто анекдоты, характерные, однако, для этой личности. В редких случаях инспектор будто бы сек учеников. Но пока плачущего ученика секли, Василий Яковлевич сидел и тоже плакал. Может быть, он и совсем не сек бы учеников, но по приказаниям высшего начальства это требовалось «для порядка», а он был инспектор. Тогда будто бы сами ученики из жалости к плакавшему инспектору посоветовали ему сечь их не по голому телу, а по штанам. Василий Яковлевич перестал плакать, но когда секли ученика, он не смотрел в это время в ту сторону, где розги со свистом карали ученические брюки.

Тем не менее во время рассказов о разных видах экзекуции кошмар сечения, виденного мной в учебной команде Харитона Захаровича, продолжал волновать меня. Несколько успокаивал только рассказ Васи, которого высекли лишь один раз за все время пребывания в училище, но с тех пор он стал так усердно учиться и исправно вести себя, что его уже ни разу не секли. Я твердо решил так же хорошо учиться и вести себя, как мой старший брат.

В числе других предметов для разговоров между учениками был квартирный вопрос, одинаково важный и для «новичков», и для «старичков». В Черноморском духовном училище не было бурсы или общежития; все ученики были размещены на частных квартирах. В заботы о найме жилья для учащихся училищное начальство не входило. Инспектор училища обязан был ходить по квартирам лишь для наблюдения над занятиями и поведением учеников. Наем квартир лежал на родителях и попечителях сирот или в большинстве случаев на самих учениках, хорошо вообще знакомых с удобствами или неудобствами квартир и привыкших самостоятельно действовать с раннего возраста. Наиболее дешевые и подходящие для учащихся квартиры были разбросаны в отдаленных районах от центра города, где находилось духовное училище. Екатеринодар в то время не отличался промышленностью, и многие хозяева казаки имели на городской земле запашки, держали лошадей и коров, получали достаточное количество  пищевых продуктов и охотно отдавали комнаты внаем ученикам или даже нарочито пристраивали помещения с этой целью. При дешевизне продуктов питания определенная квартирная плата деньгами была хорошим подспорьем к натуральному хозяйству, а именно на окраинах города и находились хозяева, ведущие этот вид хозяйства.

Между тем труднопроезжаемый Екатеринодар был и труднопроходим, когда дожди и слякоть превращали улицы в сплошную грязь, а местами и в заболоченную местность. Для необходимых сношений и тем более при дружеских связях учащихся дальность расстояний между квартирами и трудная проходимость к ним имели, понятно, очень важное практическое значение. Незнакомые и малознакомые ученики обыкновенно спрашивали друг друга: «Де твоя кватира?» Когда, например, я говорил: «Около старого базарю», то почти всегда вслед затем раздавались восклицания со стороны учеников, живших на окраинах города: «От месце, так месце!» А когда кто-нибудь из учеников упоминал о квартире где-нибудь на Дмитриевской площади или еще далее за ней, то другие просто свистели: «Ф?ю-ф?ю-ф?ю!» Вообще же ученик, проживший в Екатеринодаре в течение года, испытавший собственным горьким опытом удобства отдаленных от центра квартир, был хорошо знаком с этой стороной вопроса. Во время екатери­нодар­ских дождей, слякоти и непролазной грязи он был рад, если из училища благополучно добирался до своего жилья; товарищей же, живших на отдаленных от него квартирах, он долгое время не посещал и, в случае необходимости пойти к кому-нибудь из приятелей, он заранее знал, что придет в гости выпачканный в грязи, как «марюка», или, может быть, будет поставлен в необходимость снять сапоги с длинными голенищами, поставить их за дверями, чтобы войти босяком к товарищу в видах большого приличия.

Другой, еще более существенной стороной квартирного вопроса было пищевое довольствие. Обыкновенно квартиры для учащихся нанимались непременно со столом. Квартирант не только жил, но и питался за общим столом с хозяином. В это время старые патриархальные обычаи еще строго соблюдались у черноморцев. За общим столом с хозяином ели не только квартиранты, но и прислуга, и постоянные в хозяйстве рабочие. Таким образом, ученики ели так же сытно, как и хозяева, а у черноморцев было что есть, и они любили хорошо покушать. Екатеринодар изобиловал пищевыми продуктами, у казаков, живших тогда в Екатеринодарской станице, входившей в состав города, было достаточно своих съестных запасов, на городском базаре мясо, рыба, молочные продукты, плоды, овощи и прочее были очень дешевы, и все это было доступно. Но ученики, уходя на занятия к восьми часам утра, оставались там до двух часов дня и возвращались на квартиры около трех. В полдень в училище была так называемая большая перемена. Нужно было в это время чем-нибудь закусить. Поэтому при найме квартир ученики выговаривали себе право брать с собой в училище хлеб и другие продукты, по усмотрению хозяев. В училищном дворе я неоднократно слышал разговоры, как некоторые хвалились товарищам, что им хозяева будут давать с собой, кроме хлеба, свиное сало, рыбу, пирожки, пампушки и прочее, и как другие, поставленные в худшие условия, завидовали им.

Таким образом, знакомство мое с учениками на училищном дворе очень слабо удовлетворило мое желание узнать заранее те условия, в каких мне придется действовать в роли ученика низшего отделения. Я узнал, что во время уроков ученики убегают из классов и прячутся за большим дубом и что учителя секут розгами учеников, но каждый по-своему – один сечет «под колокольчиком», другой сечет и издевается, третий сечет и молчит, а четвертый сечет и терзается настолько, что ученики в шутку приравнивали это терзание к плачу. Всего этого было очень мало для меня, и неблагоприятно действовало на мои нервы. Но зато я приобрел другие, более подробные сведения о самих учениках, как они ведут себя вне надзора со стороны начальства и как устраиваются на квартирах. В училищном дворе, вне надзора начальства, дети остались детьми, предаваясь, главным образом, играм, которые были уже знакомы мне, а то, чего я не видел еще – игры «в сату», «в ножички» и «в альчики» – пришлось мне не по вкусу и не соответствовало моим наклонностям завзятого станичника. Более всего меня удовлетворило непосредственное соприкосновение с учениками. Хотя ни с кем из учеников я близко не сошелся, но из разговоров с ними многое почерпнул и со многим освоился в кругу своих однокашников.

Память изменила мне относительно тех учеников, которые с первого раза привлекли мое внимание. Не помню, в этот ли раз или же в другой, меня поразила фигура одного ученика. Я поделюсь в соответствующем месте воспоминаний фактом первой моей встречи с будущим близким другом, память о котором дорога мне до настоящего дня, хотя по стечению обстоятельств, после долгой совместной жизни нам пришлось впоследствии пойти по различным жизненным дорогам, больше не увидев друг друга.

Наша встреча произошла на училищном дворе. Мне помнится, как живая, очень симпатичная и вместе с тем очень комичная фигура встреченного мной в первый раз незнакомца. Это был мальчик приблизительно моих лет и моего роста. Тонкие ножки и слабые, но симметричные плечи с тоненькими ручками придавали ему вид более высокого по росту мальчика, чем каким он был на самом деле. Поразительной белизны лицо, большие вдумчивые глаза сразу обратили на себя внимание. Манеры детской простоты и приязни этого чистокровного блондинчика как бы еще резче очерчивали это симпатичное, несмотря на шрам от золотухи, лицо. Но общий склад фигуры мальчика производил двойственное впечатление. Приятный на вид, чистенько одетый в новенький костюм мальчик поражал, однако, несоответствием задней части фигуры с передней. Сзади он отличался стройным соотношением частей корпуса – красиво поставленной головы, слабых, но симметрично расположенных плеч и тонких, прямых, как бы точеных ног, а спереди у него резко выделялся небольшой сильно вздутый животик. Мальчик был вообще худ, изящен в движениях, но лишь только он поворачивался лицом к зрителю, как невольно вызывал улыбку или даже смех своим придатком на животе, точно под чистеньким костюмом он носил круглый средней величины арбуз. «От так журавель!» – крикнул какой-то шутник. Но «журавель» шел своей тихой и мирной поступью, не обращая внимания на остроту, и окидывал приветливым взглядом учеников, направляясь к воротам. Когда он поравнялся со мной, у меня появилось сильное желание познакомиться с ним. Я быстро подошел к нему и, бесцеремонно дернув его за рукав, сказал:

– Здрастуй!

– Здрастуй! – ответил он, глядя на меня большими, окаймленными длинными ресницами глазами.

– З яко? ти станиц?? – спросил я.

– Я не ?з станиц?, я в город? живу, – ответил он.

– Ти вже учився в училищ??

– Н?, не учився, буду учиться, – сказал он.

– ? я буду учиться, – сообщил я ему, и точно мы так близко сошлись друг с другом, что я предложил ему: – Знаеш що? Давай ми вдвох з тобою сядем рядом, як будем учиться.

– Давай! – согласился он с явным, казалось мне, удовольствием.

– Гриша! – послышался в это время зов чернявого ученика. – Пойдем домой!

– Це м?й старш?й брат Антоша, – сказал Гриша и направился к нему.

Довольный этим знакомством, я не знал даже фамилии Гриши. «Як його фамил?я?» – спросил я учеников, указывая на фигуру Гриши.

– Попка! – ответил мне один из учеников. – У його дядько – генерал в жирних золотых опалетах, – прибавил он с важностью.

Так завязалось наше знакомство. Это был Григорий Анфимович Попка, видный деятельный революционер впоследствии, убивший, по выпавшему на него партийному жребию в партии, киевского жандармского полковника Гейкинга и сам потом погибший в Сибири.

Партнеры: