Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 8. Единение в удовольствиях и опека над школой.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава VIII

Единение в удовольствиях и опека над школой

Такие резкие расхождения, как схоластицизм старой школы и гуманизм новой, как сечение учащихся розгами и отсутствие его, как зубристика и самодеятельность ученика, подавление личности у детей и свобода нормальных естественных движений детской души, не сразу меняются в жизни и не бесследно исчезают из нее. Еще дольше держатся те из укоренившихся обычаев, которые хоть несколько уравновешивали две, в сущности, враждовавшие между собой стороны – учеников и учителей, объединяя их лишь на обоюдных удовольствиях внешкольного времяпрепровождения. Я отмечу один из таких школьных обычаев, характерный как для учительского персонала, так и для детей. Это так называемые рекреации, совместные весенние прогулки на лоне природы учителей и учащихся, преимущественно в мае месяце, или, по позднейшей терминологии, пикники.

Рекреации устраивались весной раз, два или три раза с разрешения смотрителя училища. Для этого ученики выбирали самые подходящие дни для прогулок при ясной и тихой погоде и сразу же утром составляли хор, который отправлялся к квартире смотрителя, становился у его дверей и громко пел.

Reveren tissime, en tissime,

Domine, o pater, clementissime,

Regreationem rogamus,

Hodie, hodie! Hodie, hodie!

Смотритель Антон Васильевич Чаленков редко сразу давал разрешение на рекреацию, а выскакивал из комнаты и с сердитым или чаще с напускным сердитым видом кричал: «Вон отсюда! Идите в класс по местам!» Хор стремительно убегал от дверей. Но лишь только затворялась дверь, и смотритель исчезал за ней, как хор снова подходил к двери и еще с большим подъемом просил у высокопочтеннейшего доминуса и милостивейшего отца рекреации hodie, то есть сегодня. Так повторялась эта комичная сцена несколько раз, пока наконец смотритель не разрешал рекреацию. Восторженный крик раздавался тогда по всему училищу. «Сегодня рекреация!» – слышались возгласы со всех сторон. Ученики тут же уславливались, кто с кем и с чем отправится на рекреацию, и убегали по квартирам, чтобы запастись провизией на целый день до поздней ночи.

Смотритель, со своей стороны, готовился к рекреации как главное лицо и хозяин в училище. Немедленно извещались все учителя о рекреации и приглашались гости – духовные лица с семьями, важные особы в городе и богатые купцы, имевшие большие лавки или магазины. В роли хозяина смотрителю приходилось делать затраты на угощение гостей: на чай, на закуски, на спиртные напитки и на виноградное вино. Но к расходам на угощение присоединялись и другие – учителя и гости. Все делалось по этой части как бы вскладчину. Особую роль играли в этом отношении богатые купцы. Кроме вин и закусок они привозили пряники, орехи, рожки и другие сласти для учеников. Те, кого приглашал на рекреацию смотритель, обыкновенно хорошо знали, что от них требовалось, считая за честь принять участие в прогулке важных и нужных для них персон, как хозяина с учителями, так и почетных особ на пикнике. Все, одним словом, готовились не только к прогулке, но и к пиршеству.

Рекреации всегда устраивались в определенном месте, вне города, «по ту сторону, – как выражались об этом, – Карасуна на Дубинке». Так назывался молодой дубовый лесок, где было много зелени, готовые дрова из валежника, хорошая родниковая вода, много тени в жаркий день и широкий простор для игр и увеселений. К часам одиннадцати и даже к десяти утра ученики сновали уже в обычном месте рекреационных гуляний. Они оседали группками в разных местах леса для обеда на чистом воздухе: одни с захваченной из квартир провизией, другие варили кулеш или жарили свиное сало на сковородках или на деревянных вертелах. Этим они как бы отдавали дань станицам, в которых подобным образом продовольствовались компании во время прогулок за околицей – в степи или у степной реки.

Около двенадцати часов или часа дня все ученики были уже в лесу, по-своему наслаждаясь прогулкой, пока не было еще начальства. В это время начинали появляться в Дубинке учителя и гости. Прислуга смотрителя устраивала в лесу главное место рекреации, или ставку смотрителя. Когда появлялся смотритель, эта ставка, или табор с приспособлениями, были уже оборудованы. Из подвод были выгружены самовары, котлы, посуда и провизия с напитками, навалены были близ очага кучи сухого валежника и сделаны приспособления для подвешивания котелков. Появлялись гости, устраивались обычные игры учеников в лапту, в «довгу лозу», беганье и борьбу, но редко кто участвовал в этих играх из учителей или гостей – с шустрыми и ловкими учениками старшего возраста трудно было состязаться, хотя молодые учителя, не обращая на это внимания, участвовали в некоторых играх,  давая наглядный пример близости с учениками. Смотритель угощал учителей и гостей-одиночек, приехавших на рекреацию налегке, без провизии, но всегда с запасами виноградного вина или бутылок водки,  семейные гости делились угощениями друг с другом, пиршество, что называется, начиналось вкруговую. Выпитые напитки подбодряли и будили в публике веселое настроение. К вечеру шум и движение достигали еще большего напряжения.

В это время на сцену выступали купцы. Их было немного – три или четыре гостя, но их роль в настроении всех была ярко заметна, и особенно у маленькой учащейся детворы. Подходя к этим наиболее экспансивным участникам рекреации, купцы бросали в толпу их пряники, орехи, рожки и даже конфеты, завернутые в цветные и белые бумажки, с печатными билетиками на них в виде изречений: «Денег дай, денег дай и успеха ожидай», или «Люблю, как душу, трясу, как грушу», или «Еду, еду, не свищу, а наеду – не спущу» и тому подобное. Мальчики не столько из жадности к сластям, сколько из соперничества и задора бросались на сласти, ползая по траве, наваливаясь друг на друга и подбирая орехи, рожки и прочее. Взрослые ученики, как и публика, наблюдали за этой возней. Я, Григорий Попка, некоторые другие товарищи также не принимали участия в свалке за пряниками, рожками и орехами. Но довольно большие группы детворы всегда с хохотом и шутками катались по траве и лазили на четвереньках. Раздавались при этом голоса: «А я конфету найшов!», «А у мене ор?х?в вже повна кишеня!», «А я р?жки ? ?м, ? за пазуху ховаю» – и другие  восклицания в этом роде. Несмотря на шум и кажущийся беспорядок, я никогда не видел и ни от кого не слышал, чтобы увлекавшиеся и раззадоренные состязанием мальчуганы дрались из-за «гостинц?в» или отнимали их друг у друга. Это было нечто вроде игры вперегонки или вообще спорт, для чего купцы давали в обилии материал. Присутствовавшим купцам гонор не позволял скаредничать; они брали свое другими способами. Но присутствовавшая взрослая публика с большим интересом, чем за обычными играми учеников, следила за этим примитивным полуспортом. Часто раздавался хохот и сыпались остроты в адрес маленьких удачников или неудачников в состязании или не всегда приличные замечания. Дети, понятно, не обращали на это внимания; они вели себя по-детски, и трудно было сказать, кто вел себя приличнее – шумевшая ли в своем естественном настроении детвора или же пожившие солидные и чопорные джентльмены, весело гоготавшие и наслаждавшиеся нарочито устроенным для них грубо примитивным состязанием детей.

Когда начинало темнеть, в разных местах Дубинки загорались костры. Самый большой костер пылал возле ставки смотрителя, где теснилась большая часть гостей и большинство учащихся. В это время оживление и веселье достигали своего апогея. Гости, успевшие как следует хлебнуть вина и водки, проявляли наиболее повышенное настроение. Хор учеников по распоряжению смотрителя придвигался ближе к ставке и пел разного рода песни, нередко по заказу публики. Купцы,  присяжные – любители пения – не отходили от хора и не забывали снабжать его в особых кульках сластями. Музыкантов и плясок на рекреациях духовного ведомства не полагалось, но господствовал, как у казаков, чисто военный обычай качания на руках дюжими учениками смотрителя, учителей и гостей. Группа взрослых учеников, самых сильных и ловких в играх спортсменов, уже сорганизовалась и стояла в тени, вблизи ставки смотрителя, распределив между собой специальные роли. Этой группой молодежи начинался последний акт рекреации.

В самый разгар рекреационных увеселений, когда хор особенно громко и гармонично пел веселые песни, а возбужденные гости чокались наполненными вином рюмками со смотрителем и сыпали, как из рога изобилия, всевозможные пожелания ему, группа великовозраст­ных учеников с быстротой урагана бросалась в толпу гостей, окружавших смотрителя, схватывала его на руки и начинала качать, ­подбрасывая его, как ребенка, вверх. Смотритель тоже кричал, упрашивая учеников прекратить качанье, но властный глава школы был в этом случае безвластным. Господами положения были сильные и ловкие ученики. Покачав милостивейшего отца, давшего им рекреацию, столько, сколько, по их мнению, требовалось, они бережно ставили его на ноги. Смотритель не сердился, с мало скрытым недовольством помятого человека смеялся тем не менее, любезно восклицая: «Ах! Чтоб вас!»

Но публику это торжественное чествование главы рекреации приводило в явное смущение. Одни благоразумно уходили, стараясь скрыться в лесу, другие, посматривая беспомощно друг на друга, с явной тревогой ожидали своей очереди чествования. Качали, конечно,  почтенных особ так же бережно, как и смотрителя, но иногда качание  не обходилось без греха. Я помню один случай, когда качанье самой почтенной особы с толстым карманом кончилось полным скандалом.  Это был очень богатый в городе, величественно державший себя и властный по натуре и делам купец. Когда ученики схватили его и начали качать, он в свою очередь начал ожесточенно бить их толстой палкой так, что, по рассказам учеников, у некоторых виновников скандала синяки не сходили с тела целый месяц. Ученики озлились. Кто-то из них скомандовал, чтобы свирепый гость был поднят как можно выше вверх и брошен на землю. Дисциплинированная группа ловких силачей провела этот маневр с большим, но и с крайне жестоким успехом. Ученики действительно подняли высоко вверх сердитого патрона, но сами разбежались в стороны, и оставленный ими в воздухе тучный и тяжеловесный купец грохнулся со всего размаху на землю и не мог уже подняться на ноги. Пострадавшего взяли на руки те же ученики и гости и отнесли в его собственный, лучший в городе экипаж, на котором и повезли прямо к врачу.

По поводу этого скандального чествования велось много споров и разговоров. Спорили ученики, высказывали свое мнение учителя и говорили в городской публике. Общее мнение было не в пользу пострадавшего. Маленькие ученики жалели патрона, сыпавшего вместе с пряниками и орехами конфеты с интересными изречениями на обертках, и высказывали то чисто практическое соображение, что «краще було б щипать та паличками або гвоздиками тикать, то в?н и сам би перестав биться ломакою»; взрослые ученики самодовольно посмеивались, а были и такие, которые открыто заявляли: «Катюз? по заслуз?»; учителя не одобряли злостный прием кидавших и еще с большим неодобрением относились к поведению богатого купца. Говорили, что недоброжелательно относились к поведению пострадавшего даже учителя Бойко и Титенко, но это была, по моему мнению, напраслина, ибо никому при качании так солоно не приходилось от приемов, рекомендованных маленькими учениками, как Бойко и Титенко. Их ученики не качали, а донимали скрытым от глаз посторонних зрителей истязанием. Одни из учеников усердно качали и высоко вверх подбрасывали этих нелюбимых учителей, а другие еще усерднее щипали их, толкали кулаками в спину и «в потилицю штрикали» заостренными палочками и гвоздями. Бойко обыкновенно кричал благим матом. Титенко мужественно переносил ученические «ласки», да его и не особенно донимали. Так ученики сводили с учителями свои счеты, накопившиеся между ними в душной атмосфере школьной обыденщины. Чаще караемые учениками учителя не присутствовали вечерами на училищном пикнике, избегая расправ с ними. Однажды я видел,  как при начавшемся качании смотрителя Бойко и Титенко убежали в лес, и за ними погнались ученики. Шустрый Бойко где-то спрятался в лесу, а длинноногого Титенко, путавшегося в высокой сорной растительности, ученики догнали, привели к ставке и немного безобидно покачали. Грубостью, невоспитанностью и злобными влечениями несло от этих видимых на глаз и скрытых по замыслу забав детей, но эти формальные акции характерны были для учеников и учителей, оттеняя неприглядную действительность их взаимных отношений.

Во время качания часть публики уходила понемногу по домам,  но пикник обыкновенно оканчивался в Дубинке не ранее одиннадцати часов вечера. Тогда двигался домой смотритель, а его сопровождали все ученики и наличная публика.

Обратное шествие принимало несколько торжественный характер. Из Дубинки все уходили сплошной массой вдоль Карасуна на юг к плотине, задержавшей его воды. Шум был необыкновенный, кричали и ученики, и публика, маленькие школьники верхом на прутиках скакали и впереди толпы, и сзади, и по бокам ее, большие ученики несли в руках нечто вроде факелов, смотрительская подвода и экипажи двигались сзади. В таком настроении оживленные участники рекреации шли через длинную земляную плотину Карасуна, но после перехода через плотину огонь рекреационного увеселения сразу потухал, наступала тишина, публика и ученики отправлялись по домам врассыпную. Рекреация потухала, и только на следующий день и после него у учеников шли разговоры и воспоминания о весело проведенном дне.

Я передал с точностью главные моменты времяпрепровождения учащихся и учителей. Наиболее активными участниками празднества были ученики; учителя проявляли свое отношение к рекреации значительно слабее, и может быть потому, что им приходилось возиться с гостями. Все отмеченное об этих участниках училищной передышки само за себя говорит, но присутствие в рекреациях сторонней публики требует пояснений.

Присутствие на рекреациях гостей, и притом семейных, объяснялось близкими личными связями с ними смотрителя и учителей. Но господа купцы в лице немногих особ не имели таких близких связей, принятых среди духовенства. Их манила к себе учительская среда и существовавшая в ней связь с почетными в городе лицами духовного и светского рангов, как манила бабочек-стрекотух Андриановна в Деревянковке. То же происходило и в городе, но только в обратном направлении – не купцы тянули к себе учительскую среду, а наоборот, учительская среда тянула их к себе. По существовавшим в то время нравам и взаимоотношениям на верхах само по себе участие в рекреациях духовного училища давало уже господам купцам некоторого рода респект. Только немногие купцы удостаивались приглашения на рекреацию. Но за льстящим самолюбию респектом купцы замечали нечто более существенное, чем простой и не особенно блестящий акт участия в рекреации с почтенными особами города.

В числе купцов, принимавших участие в рекреациях, находился и так называемый попечитель духовного училища. Кандидата на эту должность обыкновенно приглашал смотритель, а обязанности попечителя состояли в его добровольной материальной помощи заведению и ученикам. В некоторое вознаграждение за это купец получал официальный титул Попечителя Черноморского духовного училища и в благоприятных случаях, когда он жертвовал на учебное дело крупные суммы денег, мог рассчитывать на получение большой серебряной или золотой медали на шею. Последнее у многих купцов, особенно бородатых чистокровных москалей, было заветной целью.  Нужно было посмотреть на сановитую фигуру купца, у которого через шею болталась цепь или бросалась в глаза цветная лента с подвешенной к ней огромной медалью, чтобы уловить сразу чрезмерное тщеславие, а не слабые признаки общественности.

Более существенный интерес для попечителя представляли материальные выгоды. Магазин или лавка купца, попавшего в попечители училища, становились магазином или лавкой попечителя. Это знало не только все городское духовенство, с его связями с особами, имевшими служебный вес в городе, но все те причты в крае, члены которых посещали Екатеринодар или имели связи с училищем. Являлась целая масса совершенно новых покупателей в магазин своего человека – попечителя, который хотя и дорого продавал свои товары, но, по крайней мере, не мошенничал, как другие продавцы, из боязни пошатнуть свою репутацию. Этим путем попечитель добывал те деньги и, несомненно, немалые излишки сверх них, которые он тратил на пряники, рожки, орехи и конфеты и жертвовал малые суммы на училище и учеников.  Вот этими выгодами и объяснялось участие в рекреациях купцов и в их числе попечителя, наглядный пример тяготения к рекреациям, которые и сами по себе желательны были для всякого купца с амбицией и расчетами на расширение своих торговых операций.

Собственно попечители, сколько мне помнится, вне рекреаций не имели никаких соприкосновений с учениками, но однажды надо мной судьба не сжалилась в этом отношении, а посмеялась. Это было в то время, когда я учился в низшем отделении и попал в положение опекаемого по воле благоволившего ко мне смотрителя. Попечителем училища тогда был какой-то толстый, массивного роста армянин, человек очень богатый, но всегда ходивший в очень засаленном костюме и сильно обросший жиром, с большим выпяченным животом. Я не помню фамилии этого благодетеля учащихся, но ни в коем случае не понесу ошибки, если скажу, что это был очень скупой и чрезмерно амбициозный попечитель, который приходил в раздражение даже тогда, когда его называли армянином, а не попечителем. Делал ли он что-нибудь для училища, я не знаю, но хорошо помню, что попечитель-армянин один раз облагодетельствовал пять учеников, в число которых попал и я. Он заказал портному пошить из материалов, отпущенных ему из своего магазина, пять неважных бешметов, покрытых дешевой черной саржей. Когда сшитые бешметы доставлены были портным смотрителю, то последний распорядился, чтобы мы надели и примерили эти костюмы на его глазах. Бешметы были покроены и пошиты не по казачьей, а по армянской форме. Смотритель, оглядывая надетые на нас костюмы, почему-то все время морщился, а я, по привычке к казачьему красивому покрою бешметов, возмущен был нелепостью покроя их по армянскому фасону. Тут же смотритель распорядился, чтобы утром на следующий день мы оделись в бешметы, пошли к попечителю училища и поблагодарили его за оказанное нам благодеяние. Меня это покоробило и сильно задело самолюбие. Мутила уже сама процедура примеривания безобразных, казалось, бешметов, а мысль о том, что я пойду по городу в ненавистном костюме и буду благодарить за него попечителя, доводила меня почти до слез. Я получал иногда подарки от родных и знакомых, но никто и никогда не оказывал мне благодеяния. Помнится, как, идя домой из училища, я надел по желанию брата бешмет, как он и Поликарп Гипецкий хохотали над неуклюже сидевшем на мне бешметом, и как я всплакнул при этом, решительно заявив: «Я не буду над?вать ? носить цього архалуна». Брат и Поликарп одобрили мое намерение, и это немного успокоило меня.

В назначенный смотрителем день мы впятером отправились к попечителю. Он принял нас в грязной-прегрязной кухне рядом с большой, переполненной мутными помоями лоханью и немытой, расставленной вблизи нее посудой. Сам он пошел к нам в грязном распахнутом халате. Прием этот так сложился среди той обстановки, что мы не нашли подходящего повода и момента, чтобы выразить ему благодарность за оказанное нам благодеяние, как научил нас смотритель. Собственно говоря, попечитель не дал нам возможности не только говорить, но даже пикнуть, так как, отворив дверь и увидев нас одетыми в саржевые бешметы, сразу же закричал: «А! Бешметы, мои бешметы! Карашо!» Он хватал нас поочередно за плечи или за шиворот и бесцеремонно поворачивал наши фигуры, чтобы лучше присмотреться к своим саржевым бешметам. Занятие это привело его в несколько приподнятое, самодовольное и игривое настроение. «Ай, карашо! Ви, мальчик, тепер карош! Ай, карош!» – восклицал он, охваченный, казалось, восторгом. Меня это смущало и мутило, но, скрепя сердце, приходилось с терпением ожидать, когда же окончится эта длительная процедура самоуслаждения. Сначала все шло гладко, как по маслу, для попечителя и шаблонно для нас в нашем почтительно-подчиненном положении. Попечитель от каждого бешмета приходил в умиление, расхваливая то бешмет, то мальчика. Но конец разрешился неожиданным скандалом. Дойдя до последнего, пятого из наших товарищей, фамилию которого я забыл, так как он вскорости потом выбыл из школы или перешел в другую, попечитель стал вертеть его, как игрушку. Это был пресимпатичный ребенок, от которого, казалось, так и веяло нетронутой станичной простотой и детской непринужденностью. Маленький ростом, с милым беленьким личиком, голубыми глазами и светлыми, мягкими, как лен, волосенками, но с толстеньким корпусом, он поражал чистосердечием, простодушием и безграничной наивно­стью в своем поведении и поступках.

– А ти зачем не зачепив бешмет на гапличку? Так ти, малчик, не карош, бешмет не карош! Зачепи на гапличку, – говорил он мальчику.

– Так в?н же на мен? не сходиться ? погано пошитий, – объяснил мальчик.

– Погано пошита! – повышенным голосом заговорил попечитель. – Ти брешиш! У тебе пузо болша! – возразил попечитель и порывисто хлопнул мальчика по животу.

– Ой! – вскрикнул малыш от сильного попечительского толчка и,  глядя на большой отвислый живот попечителя в расстегнутом халате,  вдруг выпалил: – Ваше пузо ще б?льше, н?ж мо?!

– Што ти сказал, парасонок? – гневно заговорил попечитель.

Мальчик, бросив быстрый взгляд на свой животик и на живот попечителя, уверенно повторил сказанные слова.

– Как ти сме?ш гаварить так мене? – напустился на него попечитель. – Ти зна?ш, хто я тебе?

– Знаю, – с прежней наивностью ответил мальчик. – Ви вермен.

– Што ти мне ще раз гаварил? Дурак! Ти не знаеш, как мене треба називать! – нервничал попечитель.

– Ви – вермешка! – поправил свой прежний ответ мальчик, желая, видимо, деликатнее выразиться.

– Я тебе поучить, хто я такой! – крикнул возмущенный попечитель, схватив мальчика одной рукой за плечо, стал другой рукой больно драть его за ухо, приговаривая: «Папечитэл! Папечитэл!»

Мальчик тоже схватил вермешку-попечителя за руку и запустил в нее свои острые зубы. Ошеломленный попечитель бросил ухо и стал освобождать руку. Проказник быстро юркнул в полурастворенную дверь в сенцы, а попечитель стал дуть на руку и отирать выступившие на ней капли крови.

Тогда и я решил уйти. Вежливо поклонившись попечителю и сказав ему: «Прощавайте!» – я направился из кухни через сени во двор, а оттуда – в училище. Так же поступили и остальные три члена нашей делегации.

В кухне остался один попечитель в полной растерянности от неожиданного приключения. Он не остановил нас и не произнес ни слова в то время, когда мы удирали из кухни.

Я хорошо не помню, чем окончилась вся эта история и, может быть, потому, что не любил вспоминать ее, так как при этом меня охватывали неприятные ощущения. Я чувствовал не то обиду, попав в унизительное положение, не то горечь стыда, что мне оказано было благодеяние. Собравшись в училище, мы условились не говорить ни смотрителю, ни кому другому о том, что произошло на квартире у попечителя. Если же смотритель спросит кого-нибудь из нас, были ли мы у попечителя, то сказать, что были, и ни слова больше, а если попечитель пожалуется на нас, то тогда подробно рассказать всем и все, как принял нас попечитель и что произошло у него на кухне. Не знаю, как других, но меня смотритель ни о чем не спрашивал. Вероятно, он не придавал никакого значения нашему посещению попечителя, будучи уверен, что мы исполнили его распоряжение, а попечитель, наверное, сам замолчал о неприятном для него приключении.

Что касается моего бешмета, то я ни разу не надевал его после того, как пришел в нем из училища. Он был так неприятен мне, что я не знал, что с ним делать. Однажды, как бы в отместку этому возбуждавшему у меня неприятные воспоминания костюму, я выставил его на проливной дождь. Ливень был так велик и многоводен, что промочил буквально насквозь весь бешмет, чего я, собственно, и добивался, желая сделать бешмет непригодным для ношения на плечах. Эта операция с бешметом удалась прекрасно. Несколько дней подряд я сушил его на солнечном припеке. Бешмет мой сильно покоробился и стал похож на большой сморчок. Тогда я сложил бешмет трубочкой, тщательно перевязал трубочку крепкими веревками, привез ее в станицу и отдал матери, а что сделала с бешметом мать – не знаю. Я не спрашивал ее и старался всячески забыть этот причинивший мне столько неприятностей костюм.

Вообще могу сказать, что рекреации будили у меня здоровое настроение, а попечители посеяли отвращение к унизительным благодеяниям. Те и другие были лишь незначительными аксессуарами в бытовых условиях школы и учащихся и, вполне понятно, не имели прямого, непосредственного влияния на склад и характер моего детского мышления и волевых влечений.

Партнеры: