Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 13. Деревянковская молодёжь.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XIII

Деревянковская молодёжь

Мои воспоминания о деревянковской молодежи относятся к молодым людям обоего пола из среды панов офицеров, духовенства и отчасти станичной неказачьей буржуазии. При различии семейного и общественного положения молодежь эта имела много общего в своем развитии, претендуя на тон и манеры новых передовых в станице людей. По моему месторождению и местожительству я входил в ряды этой молодежи. Меня связывали с ней и близкие родственные лица, и та жизненная кутерьма, в которой мы плохо разбирались, вращаясь бок о бок с трудящейся массой рядового казачьего населения. Не мы, конечно, творили станичную жизнь и давали ей содержание, но мы придавали известный колорит тем течениям ее, по которым шло формирование трех различных групп населения, обособившегося уже в известной степени от массы рядового казачества.

Высшую позицию в станице, да и вообще в Черномории занимали паны офицеры, считавшие себя благородным сословием и из кожи лезшие, чтобы закрепить за собой престиж благородства привилегиями служебной в войске роли. Этим крепка была их позиция. По военной казачьей службе они были начальствующими лицами и хотели начальствовать над остальным населением. Духовенству принадлежала средняя позиция, с крепкой также опорой на службу в религиозных нуждах и потребностях казачьей массы, с одной стороны, и со значительной долей зависимости от всего вообще населения, обеспечивавшего духовных отцов материально, – с другой. Низшую позицию занимала малочисленная группа станичной неказачьей буржуазии. В отношении своих прав пришлая буржуазия юридически была ограждена полной независимостью от казачьих властей, но по своей малочисленности и по хозяйственным условиям казачьего быта она только начала присасываться к экономике станицы. Казаки не имели своей буржуазии и были сильны своими натуральными хозяйствами и бытовыми условиями казачьих демократических порядков и традиций.

Сама по себе в своем личном составе деревянковская молодежь несла некоторые различия, обусловливаемые личными качествами представителей, степенью культурного развития их и условиями перехода от грамоты и письма к более широкому просвещению. В этом отношении явственно сказывались различия специальной службы и бытовых условий. Военная служба и раннее несение ее казачьей молодежью требовала специального образования, чем суживались рамки общеобразовательного просвещения. Паны офицеры давали своим детям предпочтительно военное образование как базу для привилегий. В буржуазной среде, не успевшей еще обрасти крепким покровом эксплуатации трудового и нетрудового населения, молодежь с детства прикреплена была к аршину, прилавку, весам и торговой технике. Лишь духовенство, необходимое в силу исторических традиций всем слоям населения, давало последнему пропущенную через духовные учебные заведения с объединенными курсами специального и общеобразовательного просвещения молодежь, годную как для церковного служения, так и для школьного обучения детей грамоте и письму. Молодежь этой группы поэтому наиболее тесно соприкасалась с условиями народной жизни и развития, тем более что большая часть духовенства состояла из казаков, избранных для церковной службы из лиц своей среды по приговорам станичных обществ.

Тем не менее, несмотря на эти различия, молодежь всех трех групп одинаково шла по общей линии культурных изменений в казачьем крае и прогрессивного продвижения в области интеллектуального развития. Ей, этой молодежи, одинаково требовались грамота и письмо, а за этим общим для всех стажем продвижения логически следовало более широкое образование в средних и высших учебных заведениях. Я близко соприкасался с этой молодежью не менее как в двадцати семьях, находясь с одними лицами в непрерывных и частых отношениях, а с другими – в редких и кратковременных случаях общения. Это зависело главным образом от тех лиц, около которых чаще всего концентрировалась молодежь, а такими лицами были скромная, выдержанная и тактичная сестра моя Домочка и неизменная подруга ее и невеста моего брата Тимофея, живая, как ртуть, и заразительно веселая Капитолина Васильевна, или Копочка. Центром же сбора молодежи служил наш дом, где в таких случаях полной хозяйкой была моя сестра, которой мать, да и всем нам, братьям, не исключая наименьшего, Андрюши, представляла полную свободу действий, полагаясь на наше благоразумие и навык к обращению со сторонними лицами. И у Домочки, и у Копочки среди женского персонала были более близкие и менее близкие приятельницы, как и более знакомые и менее знакомые кавалеры. Согласно с преобладанием тех или других лиц менялся и характер времяпрепровождения в той или другой компании молодежи.

Мне помнится одно случайное, но незабываемое посещение нашей семьи четырьмя лицами из местной молодежи. Это были типичные представители и представительницы благородного сословия, приезжавшие из хуторов в станицу. Мы только что пообедали и всей семьей – мать, старший брат Тимоша, сестра Домочка, подруга ее Копочка, брат Вася, я и Андрюша – расположились в тени под стеной нашего дома на разостланном большом веретьи. Мать мы усадили на табурете с подушкой, Домочка, Тимоша и Копочка сидели на скамеечках, а мы втроем повалились на подстилку и полулежали, облокотившись на согнутые в локтях руки. Слышались говор, смех и шутки при этой простой и незатейливой обстановке послеобеденного отдыха; веяло от всей группы непринужденной дружбой и сердечной приязнью семейного спокойствия и уюта.

Вдруг скрипнула калитка у ворот, и раздался лай нашего чуткого сторожа Полкана. Я вскочил на ноги и, увидев двух входивших в наш двор барышень, крикнул: «Полкан, лежать!», и Полкан не тронулся с места. В тот же момент поднялись со скамеек сестра и Копочка и бегом направились навстречу вошедшим, восклицая: «Анюта! Маруся!» – послышались поцелуи. Мы тоже привстали и поздоровались с двумя рослыми девицами, которые передавали нашей матери поклон от их «мамани и папани». Мать поблагодарила девиц за поклон и спросила:

– Ви одн? при?хали в станицю?

– Н?, не одн?, – ответила старшая сестра. – Ми при?хали з конво?м!

– Як з конво?м? – воскликнула изумленная мать.

– Та це наш папаня так кажуть, коли хто-небудь верхи на кон? б?ля повозки ?де, – поясняла старшая сестра. – А б?ля нашо? повозки аж дво? гарцювало. Вони й шапки з земл? на скоку доставали, ? з п?стол?в стр?ляли – просто умора з ними! Та он вони обидва по площ? ?дуть, – махнула она рукой по направлению к площади и весело рассмеялась.

Это были молодые казачьи юнкера. Нас посетили две девицы, дочери старого есаула с хутора на Копанях, и два кавалера, сопровождавшие их верхом на лошадях.

Старшая сестра Анна Онисимовна была девица высокого роста, прекрасно сложена, с копной русых волос, заплетенных в две завитые короной косы на голове, кроткая и симпатичная с виду, но большая говорунья, любившая при разговоре употреблять «мудреные слова», переиначивая их по-своему и придавая им иной смысл. Младшая сестра Марья Онисимовна была еще выше ростом старшей сестры, с хорошо также сложенной, но шире скроенной фигурой, выглядела хотя строгой с виду, молчаливо сосредоточенной особой, но, казалось, на все готовой: если смеяться, то во всю глотку, а если допускать с ней шалости в игре, то следовало бояться за свою спину и ребра от ее мощных и увесистых рук. Шутки она отпускала по-казачьи, так, чтобы они оставались на память на спине и на боках. Таких девиц и женщин воспитывали хутора на случай беды в степи вдали от станицы.

Кавалеры были под масть девицам: оба типичные черноморцы с вида, круглолицые, осанистые, с атлетическими казачьими фигурами, но с различными приемами удали и дозами фанаберии. Есаульченко, младший по возрасту юнкер, был фат с головы до ног. Как живой отпрыск кичливого благородного сословия он отличался особой спесью и самодовольством. Ростом он был ниже своего товарища, но носил долгополую черкеску, чтобы казаться выше, рук не опускал, а стоял подбоченясь, фертом, любил спорить и противоречить и всегда возражал одними и теми же словами, служившими вместе с тем и доводами: «Напротив, совершенно напротив», явно щеголяя этим выражением, как признаком хорошего тона.

Сотниченко, годом старше своего товарища, резко выделялся из всех и ростом, и манерами в обращении. Целой головой он был выше самой высокой из всех нас Марии Онисимовны, шире в плечах Есаульченко и несмотря на все это, пожалуй, пропорциональнее всех в частях своей гигантской фигуры. Природа щедро наградила его казачьей мощью. Это был силач по всем признакам своей внешности и, как все вообще силачи, предобродушнейший мужчина, дышавший приязнью и избытком милой предупредительности. В этом отношении даже добродушная Анна Онисимовна пасовала перед Гордеем Гордеевичем Сотниченко, а он, как бы нарочито в противоположность ей, был скуп на слова, прибегая в случаях необходимости принять участие в разговоре к своему краткому излюбленному выражению: «Очень просто, клянусь Богом, очень просто», служившему знаком согласия и поддержки.

Принесены были еще табуретки и стулья, и все мы, и гости, казалось, довольны были подходящим случаем для обмена новостями и возможностью вести оживленные разговоры. Мать расспрашивала гостей о том, что делалось на хуторах. Словоохотливая Анна Онисимовна в реальных картинах расписывала движение хуторской жизни и происшествий. Начиная «з страшенного» дождя, который целый день, как из ведра, лил, и случая, как волки отбили из стада телицу и так обгрызли ее, «що т?льки один хвостик на клаптику шкурочки телипався», она окончила свой рассказ категорически выраженным мнением, что свинью кормить на сало, по мнению мамани, лучше всего «яшною дертью та макухами», а летом всякой зеленью – «ог?рками, падалицею из яблук, кислиць та груш и лушпайками од кавун?в та динь», мешая все это вместе.

– У вас в станиц?, – говорила Анна Онисимовна, – дощ такий малий був, що за день земля зовс?м висохла, а у нас од дождя ? зараз так? калюж? стоять, хоч каюком ?х пере?зжай. Ну й дощ же був, и гр?м страшенно грим?в, аж стекла в в?кнах брязчали! – картинно изображала Анна Онисимовна бывший накануне на хуторах ливень, и вдруг, неожиданно для всех и для себя, поставила она вопрос: – ? чого воно перед дощем свин?, як неначе ?х хтось р?же, кув?кають?

Все молчали, не находя подходящего ответа на этот вопрос, но сидевший в углу смиренно Андрюша, любивший постановку таких вопросов, с уверенностью и апломбом разрешил это молчаливое недоумение.

– Того свин? дуже кув?кають, – раздался его детский, но внушительно авторитетный голос, – що ?х свиняч? блохи дуже кусають!

Все рассмеялись, а когда стих смех, Анна Онисимовна серьезно и деловито спросила Андрея:

– Це ж ти, Андрюшенька, не шутку?ш, а кур?йозно про це кажеш?

– Та х?ба ж ви не знаете, що перед дощем блохи ? людей кусають? – спросил Андрей, в свою очередь, Анну Онисимовну.

– Очень просто, клянусь Богом, очень просто, – поддержал Андрюшу Сотниченко. – Коли блоха укусе, то й свиня закув?ка?.

– Напротив, совершенно напротив, – громко и резко запротестовал Есаульченко. – Х?ба ж таки в щетин? блохи водяться?

Возник было горячий спор, но мать с улыбкой и свойственной ей простотой быстро прекратила его.

– Це ж стар? люде, – говорила она, обращаясь к Есаульченку, чтобы умерить его горячность, – давно уже зам?тили ? кажуть, що перед дощем ? блохи людей кусають, ? свин? кув?кають, ? гави каркають.

Есаульченко не возражал, но тут неугомонный Андрюша, любивший также поспорить, огорошил и его:

– А ви, Свирид Свиридович, – обратился он ехидно к своему противнику, – шукали блох в щетин? у свиней?

Раздался дружный хохот. Есаульченко молчал, чтобы не очутиться в смешном положении и не нарезаться на новую «шпильку» Андрея. Спор был исчерпан на эту тему. Начались разговоры более «курьезного», как выражалась Анна Онисимовна, характера. Она рассказывала, что старший ее брат хорунжий Вася писал со службы из Ставрополя о слухах про упразднение казачества. Раз война кончилась с черкесами, то не требовалось уже и казаков. Все должны быть солдатами.

– Це ж зовс?м неприлично ? недел?катно з боку вищого начальства, – делилась Анна Онисимовна своими сетованиями и соображениями. – Х?ба ж таки можна зам?нити козака салдатом? И папаня кажуть: «Як таки без козак?в в?йну вести?» Що ви, Тимоф?й Андр??вич, про це дума?те? Ви ж ?з Ставрополя т?льки що при?хали. Папаня доручили мен? спитать вас про це, – обратилась она к брату Тимоше.

Тимоша, еле сдерживавший себя все время от смеха, когда Анна Онисимовна говорила «кур?йозно» вместо «серьезно» и корила в неприличии и неделикатности высшее начальство, в спокойном тоне заговорил:

– Слышал и я, Анна Онисимовна, в Ставрополе, что казачьи войска будто бы хотят упразднить, но знающие люди утверждают, что это пустые разговоры. Правительству это не выгодно…

– Очень просто, клянусь Богом, очень просто, – вставил свое замечание Сотниченко.

– Наши профессора, – продолжал Тимоша, – говорят, что теперь казаки на свой счет сами себя содержат, а если казаков не будет, то тогда на одежду для казаков, на лошадей и оружие придется казенные деньги расходовать.

– Очень просто, клянусь Богом, очень просто, – подтвердил слова Тимоши Сотниченко. – Попробуйте на м?й рост десять тисяч черкесок сшить – ск?льки на це ув?йде казни? – со смехом говорил Сотниченко, поднявшись во весь свой рост перед публикой и вызывая смех со всех сторон.

И этот вопрос разрешен был в успокоительном тоне. Это успокоение пришлось всем по душе; даже любивший противоречить Есаульченко остался им доволен, потому что оно совпадало с его коренным разрешением всех спорных вопросов по формуле: «Напротив, совершенно напротив».

Тогда и Тимоша обратился, в свою очередь, к юнкерам с вопросом:

– Правда ли, что наказной атаман возбудил ходатайство перед высшим правительством о том, чтобы в Екатеринодар был назначен особый епископ, хотя бы викарный?

Юнкера ответили, что они ничего об этом не знают.

– А если бы атаман повел это дело, то у нас непременно был бы свой архиерей, – заметил Тимоша.

– Я думаю, Тимоф?й Андрээвич, напротив, совершенно напротив, – сказал Есаульченко.

– Почему? – спросил его Тимоша.

– Потому що нас, козак?в, не дуже-то поважають, коли нам чого треба. Тут ? отаман н?чого не зробе, – ответил Есаульченко.

– Да вы знаете, кто у нас атаман? – обратился Тимоша к Есаульченку.

– Знаю. Граф Феликс Николаевич Сумароков-Эльстон, – ответил Есаульченко по-военному и самодовольно посмотрел на всех.

– Ви говорите – Николаевич. Значить батько у його був Микола. Який же це ? Микола? – перешел Тимоша на украинский язык.

– Та Микола – ? б?льш н?чого. Це ж до арх??рея не в?дноситься, – говорил с усмешкой Есаульченко, стоявший вблизи Тимоши фертом, взявшись обеими руками под бока.

– Н?, Свирид Свиридович, тепер ? я скажу вам: напротив, совершенно напротив. Слово «Николаевич» дуже в?дноситься ? до ходатайства об арх??ре?, – засмеялся Тимоша и затем замолчал.

Все притихли, наступило напряженное ожидание. Тимоша выразительно посмотрел на мать. Она была спокойна и, казалось, как и все, ожидала, что же скажет Тимоша. А Есаульченко явно торжествовал, с улыбкой посматривая на него.

– Так слушайте, Свирид Свиридович, я скажу вам, хто був батьком нашого атамана. То был покойный государь Николай. Вот почему атаман называется Феликс Николаевич.

– Напротив… чи це так… не того... про це я не знаю... про царя не дозволя?ться так балакать, – лепетал растерявшийся Есаульченко, опустив руки от охватившей его трусости и испарившейся заносчивости.

– Що ж тут такого жахливого? – говорила Марья Онисимовна. – Про це ? нам папаня казали, та ми ж не жаха?мся!

– Очень просто, клянусь Богом, очень просто, – добавил со своей стороны Сотниченко. – ? я ж знаю, що наш наказний атаман – поб?чний син царя Миколи. Так х?ба не краще знать, н?ж зовс?м не знать?

Но Есаульченко, пораженный внезапно двумя громовыми ударами – трусостью за непозволительный разговор и провалом непомерной заносчивости, никак не мог прийти в себя. Он машинально сел на табурет и бормотал себе под нос: «Як же таки? Як же таки? Це ж про царя! Про це ? самому з собою не сл?д балакати...»

– Чом не сл?д балакати, коли воно правда? ? я про це знаю, так невже ? мен? треба рядом з вами стать навкол?шки та кричать: «Калавур!» и «Хто в Бога веру?!» Чого ви розкорячились, як той рак! – напустилась на юнкера возмущенная Копочка и начала обмахивать его платочком, приговаривая: – Ой! Не падайте хоч у обморок!

Это вызвало веселый смех и несколько изменило общее настроение. Мать воспользовалась этим моментом.

– Оксано! – крикнула мать. – Неси самовар. А ну лишень, д?ти, – обратилась она к нам, – до самовару, – желая совсем потушить неожиданный инцидент. Она-то знала, кто у нас был наказным атаманом.

Но для меня это было неожиданной новостью, сильно поразившей меня. Как же это, думалось мне, жил я в Екатеринодаре и никто мне об этом не сказал?

За чаем немного улеглась общая сумятица, вызванная собственно Есаульченко, с которым, по его заносчивости и фанаберии, с одной стороны, и по неразвитости – с другой, не делились такими разговорами, какой произошел между Тимошей и им. Компания разбилась на группы, и в каждой группе вели свои разговоры.

Особо разговаривала Марья Онисимовна с Васей, расспрашивая его, отчего у наказного атамана две фамилии – Сумароков и Эльстон. Узнав от Васи, что Эльстон была фамилия его матери, она остроумно заметила: «Так, значить, Ельстон його настояща фам?л?я, а царська фам?л?я фальшива?»

Особо Андрюша просвещал Копочку, что коли бывает царь, то у царя непременно бывает и псарь. Копочка на весь двор хохотала и спрашивала Андрюшу:

– В якому ж чин? бува? царський псарь?

А Андрей авторитетно говорил:

– Безпрем?нно в генеральському.

– Чого ж безпрем?нно, – допытывалась Копочка.

– Того, – объяснил Андрюша, – що в?н аксельбанти через плеч? носе. Це я чув, як Вася да Дашко про щось спорили, – прибавил он, а Копочка чуть не падала на землю от душившего ее смеха.

Домочка и Анна Онисимовна вели веселый разговор с Тимошей, который часто смеялся. Один Есаульченко, надувшись и насупившись, как рассерженный индюк, сидел в одиночестве и молчал. Мать угощала его чаем с печеньем и, не без задней мысли, спрашивала его, правду ли говорила о нем Анна Онисимовна, что будто бы он может на всем скаку верхом на лошади доставать с земли шапку?

– Не шапку, а гривенник, – самодовольно пробурчал Есаульченко и принялся за чай, но не утерпел и прибавил: – Цього н? один семинарист в духовн?й семинар?? не зробе, – и нахмурился, видимо, недовольный Тимошей, который поставил его в смешное положение.

Мать, как бы в ответ на слова Есаульченко, улыбалась и приговаривала: «Кушайте, Свирид Свиридович, кушайте на здоров?я ор?шки!»

Но тут откуда-то подбежавшая Копочка прибавила к ее последнему слову: «Ор?шки од мого сина Тимош?!» Мать укоризненно качала головой, а Копочка по обыкновению закатывалась на весь двор смехом.

Я внимательно прислушивался ко всему и подсел к Тимоше, заинтересовавшись его разговором с Анной Онисимовной.

– Я, Домочко, – говорила Анна Онисимовна моей сестре, – оборочки уже по-модному пришиваю, але не знаю, де треба ч?плять от?... як ?х? П?стончики чи що?

– Фестончики, Анна Онисимовна, – поправлял слово Тимоша улыбаясь.

– Н?, Тимоф?й Андр??евич, – возражала Анна Онисимовна, – п?стончики краще, ниж хвестончики. Це таке слово, що ? не вимовиш його, а по-моему проще ? голосн?ше – п?стончики! Нехай по-нашому, а не по-чужому буде.

– Ви, Анна Онисимовна, пожалуста, не об?жайтесь, что я поправляю слова, – извинялся Тимоша.

– Об?жаться? Ни тр?шечка не зоб?жаюсь; у мене на це нема? амуниц??, – ответила Анна Онисимовна.

Услышав новое выражение своей собеседницы, Тимоша не мог удержаться от смеха, а собеседница, не обращая на это внимания, объясняла:

– От ? це мудряче слово. Скильки раз маманя не казала мен?: «Не говори амуниц??, а говори анбиц??», не наляга? до цього слова душа, бо я зразу так привикла до цього слова ?, по-мо?му, краще амуниц??, н?ж анбиц??. Ви ж розуми?те мене, коли я кажу, що я не сержусь ? що у мене нема? н? тр?шечки амуниц??? – обратилась она к Тимоше.

– Розум?ю, – ответил Тимоша.

– Так чого ж ще треба? Я ж не туркеня! – закончила она со смехом.

По окончании чаепития все понемногу успокоились. Даже Есаульченко подсел к Тимоше и мирно, без задора спрашивал его, разве можно говорить так, как говорил Тимоша об атамане, «торкаючись самого царя».

– Чом же не можна? – успокаивал его Тимоша. – Це ж б?льше торкаеться отамана, а не його батька. Як не крути в розговор?, а отаман все ж таки царський син. Це в?н краще нас зна? ? за це не сердиться, бо йому при?мн?ше, як ? козаки про це будуть знать. Через те я ? сказав вам, як козаков?. Чужим, некозакам, про це не сл?д казать. В таких випадках треба язик за зубами держать.

– Це правильно, Тимоф?й Андр??вич, – серьезно сказал Есаульченко. – Та й козаки так? люде, що як треба мовчать, то й обценьками слова у нас ?з рота не витягнеш, – и заносчивый юнкер как бы забыл про свое «напротив, совершенно напротив».

В этот момент вихрем подкатила к ним Копочка, опасавшаяся, как бы вновь они не заспорили.

– Що це ви п?д н?с соб? тут мимрите? Каж?ть вслух, щоб ус? чули, або слухайте про те, що я скажу.

Когда они перестали говорить, Копочка громогласно заявила:

– Ми вдвох з Домочкою змовились ? приказу?м вам ус?м з?братися в ту нед?лю отут ? нам, ? вам, ? тим, кого т?льки можна зачепити з собою. Це раз. Пооб?дать дома раненько ? посл? об?да отут з?братись. Це два. З собою треба забрати припасу, щоб посл? об?да не голодати – не м?ясного, не важкого, а р?жного рода ласощ?в, фрукт?в та пундик?в. Це три. Чу?те?

– Чу?мо! – раздались голоса.

В следующее воскресение у нас было довольно многочисленное сборище молодежи, больше явилось девиц и кавалеров. Собирались после обеда и приносили с собой печенья, фрукты, конфеты и тому подобное. Угощение велось вскладчину, а веселились все вкруговую. Шумели, разговаривали, кричали и пели, играли и танцевали, но взрывы общего веселья чередовались с более спокойными и характерными для главных действующих лиц сценами и эпизодами. Эти последние преобладали и были более планомерные, потому что отличались большей организованностью, дисциплиной и, главное, общностью интереса и удовольствия.

На всем этом ярко отражались те или другие признаки станичной новизны. Новизной пропитаны были увеселения; в женские костюмы, в прически, в приемы обращения, в манеры, особенно же в язык и в пение внедрялась эта новизна, но чаще в смешных и в карикатурных формах, чем в красивых и желательных. Это была новизна не казачьей народной жизни, а тех верхов над ней, которые в достаточной степени обособились от рядового казачества и заняли более выгодное привилегированное положение, чем трудовая масса, крепко держащаяся еще старины в бытовых условиях своей жизни.

Когда собралось достаточное количество молодежи, долго не приходили двое из живущих в станице – Елизавета Васильевна, попова сестра, и Андроник Венедиктович Черный. Сестра отца Касьяна пришла наконец, перегруженная сластями, печеньями и пундиками, а Андроник Венедиктович Черный не показывался.

– Чи скоро прийде Андроник Венедиктович? – раздались с разных сторон голоса.

– Може в?н зовс?м не прийде? – высказывались сомнения.

Молодежь, особенно девицы, с нетерпением ожидали его.

Кто же такой был Андроник Венедиктович Черный? Франт ли это был, сокрушитель женских сердец, красавец ли, блещущий изящными манерами, кавалер, богач, завидный жених, делающий голово-кружительную карьеру делец – словом, насколько это крупная фигура была на деревянковском станичном горизонте? Ничего подобного она не представляла. Это был тот самый деревянковский дьячок, о котором я раньше упоминал, и над претензиями которого почти открыто смеялись ожидавшие его с нетерпением девицы. Сам Андроник Венедиктович, или, как чаще называли его, просто Андроник, безуспешно из кожи лез, чтобы изобразить своей особой человека образованного, артистически говорящего на великорусском языке, франтовски одетого джентльмена и вообще компетентного, без страха и упрека рыцаря, третировавшего людей уважаемых и почетных в той среде, в которой он вращался. Все это знали и над всем этим издевались. В чем же в таком случае заключалась сила и обаяние этого идола, раз деревянковская молодежь ожидала его прихода с таким нетерпением? В трех отличительных особенностях: во-первых, Андроник обладал прекрасным баритоном, во-вторых, он артистически пел под аккомпанемент гитары и, в-третьих, те именно песни, которые наиболее приходились по вкусу молодежи. Таким образом, собственно одни вокальные качества Андроника необходимы были веселящейся деревянковской молодежи.

«Андрон Венедиктович пришел!» – послышались голоса. Перед публикой появилась высокая фигура, одетая в черную без рукавов разлетайку, с гитарой под ней. Длинное ординарное лицо пришедшего до неузнаваемости покрыто было угрями и прыщами от усердного выдавливания их ногтями, а поверх головы змеилась куча длинных черных волос, которые Андроник манерно закидывал наперед и назад головы, как бы возмущенный тем, что природа наделила его столь богатым украшением. Козырем Андроник подходил к молодежи. Держа в одной руке, протянутой на отлете, черную шляпу и раскланиваясь направо и налево, он жеманно картавил: «Здрасте! Здрасте!» Примостив затем где-нибудь гитару, Андроник подходил к молодежи, пожимая руки дамам и кавалерам, и, меняя приветствие, еще жеманнее говорил дамам: «Мае вам паштение», а кавалерам: «Наше вам паштение».

Через пять-десять минут Андроник овладевал общим вниманием присутствующей молодой публики. Он садился обыкновенно на видном и доступном со всех сторон месте на стул, закидывал на плечи полы своей разлетайки, брал гитару в левую руку, высоко поднимал правую руку и, опуская ее деланым размеренным жестом на струны гитары, пел приятным, звонким и чистым баритоном свою любимую песню:

Ах, зачем ты праливаешь

Слезы горкия тайком

И украдкой утираешь

Их кисейным рукавом.

Целую минуту после каждого куплета песни молчал певец, молчали струны гитары, и напряженно молчала вся публика. Затем вдруг, как неожиданный гром из далеких туч, мощно раздавался громогласный припев:

Па марям, па валнам,

Нонче здесь, завтра там!

Два раза подряд раздавался этот припев после каждого куплета песни, два раза Андроник, вскидывая кивком головы длинные волосы своей «польки» на зад головы, быстро опускал высоко поднятую руку на струны гитары и сильным баритоном покрывал звуки гитары, как покрывал взрыв сильного ветра шуршащий шелест степной травы и слабое чирикание степных пичужек. Андроник всегда пел с воодушевлением, а присутствие внимательных слушателей поднимало его энергию и настроение. Эффект от его пения получался сильный и, несомненно, чарующий. Такое, по крайней мере, получалось впечатление у меня, не особенно большого поклонника пения и музыки и плохого их знатока. Барышни приходили в восхищение от рулад и переливов в голосе певца, забывая препротивные прыщи на лице у Андроника и его вульгарное и смешное манерничанье, а кавалеры по-своему оценивали певца: «Ну та и голосина у Андрона! ? в?дкиля вона у його, чортяки, береться!»

За одной песней следовала другая, за другой – третья и так далее. За Андроником ухаживали барышни и упрашивали: «Андрон Венедиктович! А ну засп?вайте «Шильники, мыльники». И Андрон Венедиктович жеманничал и отнекивался. «Я севодни не в голасе», – говорил он или: «Нетути у меня нонче ахоты петь». Но это были пустые отговорки, которые он пускал в оборот, внутренне наслаждаясь теми упрашиваниями, с которыми приставали к нему девицы. Кавалеры держали себя сдержанно и не проявляли охоты ухаживать «за кутейником», который «зазнавался» перед ними. А сам Андроник улавливал удобный момент, изображал, что нехотя садился он на стул, брал гитару в руки и, перекинув ногу на ногу, пел другую песню, подбирая другие припевы, согласно желаниям молодежи. Вообще перед публикой он «щеголял» не столько песнями, содержанием и мелодиями их, сколько припевами, в которых отчетливее выражались его уменье владеть голосом и соответствие вкусам публики. Подчиняясь требованиям и настроению молодежи, Андроник брал припевы не только изящного, по его разумению, характера, но и в юмористическом духе, с примесью шаржа и нелепиц, и разливался не соловьем, а американским дроздом-пересмешником.

Меняя приемы обращения с гитарой и сопровождавшие пение жесты, он разнообразил припев переходами в голосе – то понижениями его, то повышениями и ударениями на известных слогах или словах. Нередко всю силу своего голоса и уменье петь Андроник переносил не на песню, а на припев, чтобы угодить молодежи, которая мешала приятное не с полезным, а чаще с вычурным, смешным, карикатурным и безобразным. В числе других таким именно был следующий припев, который Андроник пел с особенным воодушевлением:

Шильники, мыльники,

Трубальники, ральники,

Шаповалы, коновалы,

Полковнички, генералы,

Кутейнички пой, пой и пой!

Солдатики стой, стой, стой!

При последних словах он вставал и приподнимал вверх гитару, выказывая таким образом и свои сценические способности. Шумно встречала молодежь этот нелепый подбор рифмованных слов. Одни восхищались, другие хохотали, а третьи просто кричали: «Ну, та й н?сен?тниця!» Андроник же торжествовал, как своего рода артист в этой среде.

В то время я не вдумывался ни в характер увеселений, ни в содержание песен и припевов к ним, но если прекрасный голос Андроника и уменье владеть им, несомненно, доставляли эстетическое наслаждение деревянковской молодежи, то содержание песен и особенно припевов к ним ясно свидетельствовало о том низком уровне интеллектуального развития молодежи, на котором она или, собственно, значительная доля ее стояла. Сколько я помню, ни Андроник, ни кто другой из девиц или кавалеров не пели песен ни украинского народа, ни тем более народа великорусского. Украинские песни пели парубки, девчата и вообще черноморское население, а о народных песнях великорусского народа черноморцы не имели никакого представления.

Не привились ни песни, ни припевы Андроника и на низах у станичной массы – ни у девчат, ни у парубков, ни вообще у черноморского населения. Сам Андроник не занимался этим, потому что считал казачье население необразованным, отсталым и относился к нему с явным пренебрежением. А население не усваивало той новизны, какую внедрял Андроник в среде деревянковской молодежи, просто потому, что не воспринимало того великорусского жаргона, которым так кичился акавший Андроник Венедиктович. Я помню, как моя двоюродная сестра Марфа Онисимовна Лукашка, певшая в девичестве «военни», по ее выражению, «п?сн?» про Иванюшу-генерала и Варанцова-маладца, песни чисто солдатского склада, с презрением, однако, отзывалась о шильниках, мыльниках, трубальниках, ральниках. «Та то, – выразилась она, – не п?сня, а н?сен?тниця, таке чорзна-що, яке ? в голову не л?зе».

Сам Андроник, благодаря тому, что природа наделила его чудным голосом и прекрасным музыкальным слухом, считал себя вместе с тем, опираясь на эти естественные дары природы, умнейшим человеком и высокообразованной особой, несмотря на полное почти отсутствие школьного образования и намеков на разумное самообразование. Кроме произведений лубочной литературы, он ничего не читал и, живя в глуши простым дьячком, почти не имел никаких соприкосновений с интеллигенцией, образование же получил в причетническом классе. По возрасту он был сверстником моего брата Тимофея и в свое время, лет десять тому назад, учился с братом в низшем отделении Ставропольского духовного училища, но за малоуспешность или, точнее, нежелание учиться, был исключен из училища. Ему помог, однако, хороший голос, и он попал в специальный причетнический класс, в котором, как выражался он, и «акончил курс», то есть научился петь «по октоиху», или по церковным нотам, и раздельно читать по церковным книгам. И вот, при таком образовании, он забрал себе в голову в глухой станице, что он представляет собой крупную величину, всячески стараясь пустить пыль в глаза людям простым и непритязательным.

Мне сильно врезался в память разговор, веденный Андроником с Тимошей в тот день, когда дьячок так блестяще отличался в роли певца. За чаепитием, когда молодежь несколько утихла и прекращены были пение, игры, крики и шумное движение, Андроник сел возле моего брата и повел с ним разговор, что называется, «запанибрата».

– Ну что, брат Тимофей, как там у нас в Ставрополе? Помнишь, как мы с тобою когда-то учились? – с апломбом заговорил Андроник, явно импонируя молодежи своей близостью «с ученым багасловом», как называл он брата.

Брат был в таком возрасте и стоял на такой ступени развития, что прекрасно знал настоящую цену своему бывшему товарищу, но из такта держал себя на той линии личных отношений, которая установилась у него с Андроником еще в детстве.

– Да ведь я оставил Ставрополь больше двух недель тому назад и не знаю, что там теперь делается, – ответил с улыбкой Тимоша.

– Ты, брат, не хитри са мною, – заговорил Андроник. – Я тоже варабей, какого на мякине ты не праведешь. Признайся – скучно ведь тебе у нас в станице?

– Нет, я дома не скучаю, а сегодня и ты меня повеселил. Если бы услышал твой голос и пение регент архиерейскаго хора или сам владыка, то не сидел бы ты в Деревянковке, – любезно ответил Тимоша своему старому товарищу.

– Ха-ха-ха, – весело рассмеялся Андроник. – Мерси тебе за камплемент. Да ведь и тебя я хорошо знаю. Ты любишь читать книги, и у тебя их нет. Так я тебя и книгами павеселю. У меня ведь есть такия пленительныя книжоночки, что ты пальчики ат васторга аближешь, – громко и самодовольно разглагольствовал Андроник, посматривая на молодежь, которая, видимо, прислушивалась к его разговору с Тимошей.

– У тебя книги есть? – с нескрываемым изумлением воскликнул Тимоша, удивленный этим неожиданным для него фактом.

– Ого-го-го! – весело заорал Андроник, по-своему понявший изумление Тимоши. – Да ведь я, брат, такими книжечками обзавелся, какими ты будешь от удавольствия до умопомрачения зачитываться. Есть у меня, например, «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего друга». Вот книжечка! Букет и арамат! Настоящее амбре! Желаешь, я принесу ее тебе, доставлю тебе даже самого «Франциля Венециана». Ведь вашего брата такими книжечками не балуют в семинарии. Ты, наверное, не читал его?

– Когда-то давно читал, – ответил Тимоша. – Спасибо тебе за твою готовность помочь мне книгами, только я... – и Тимоша не договорил фразы.

Надо отметить, что брат и Андроник почти не виделись в последние три или даже четыре года. За это время оба они возмужали, а Андроник к тому же был на год или два старше моего брата. Оба они развивались каждый по-своему. Тимоша, прекрасно владевший греческим и латинским языками, знаком был с классиками древней Греции и Рима и с великими произведениями русской литературы. Произведениями прекрасных русских писателей зачитывался мой брат, как и другие семинаристы, гордившиеся Добролюбовым и Чернышевским, вышедшими из духовной среды и учившимися в духовных семинариях. Андроник же едва ли слышал имена этих корифеев русской литературы, а до смешного увлекался такими лубочными творениями, как «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего друга».

Получилось полное несоответствие во взглядах на литературные произведения. Тимоша из деликатности удержался от отзыва о «Франциле Венециане» как о низкопробном лубочном издании, чтобы не обескураживать гостя, а Андроник, глубоко убежденный по своему невежеству в высокой ценности лубочных изданий и совершенно не читавший никаких других книг, рвался в спор, желая показать с лучшей стороны и себя, и свои книжные ценности.

– Так ат чего ты астановился и не досказал своих слов? – обратился Андроник к оборвавшему фразу Тимоше.

– Я хотел сказать, что таких книжек, как «Франциль Венециан», я теперь не читаю, – проговорил Тимоша.

– А вкусах не спорят, – снисходительно выразился Андроник. – Что же ты теперь читаешь, если даже «Франциль Венециан» тебе не по вкусу? – небрежно сквозь зубы процедил Андроник, затягиваясь папиросой и потряхивая своей шевелюрой.

– Читаю Щедрина, его «Историю города Глупова», – ответил Тимоша.

– Та-та-та! – воскликнул Андроник. – Панимаю. Эта не тот ли Щедрин, что двумя классами шел выше нас, кагда мы с табою учились. Помнишь? Неужто он печатается? Он?

– Нет, – сказал Тимоша. – Щедрин – псевдоним. Это не настоящая его фамилия.

– Ну, Тимофей Андреевич, паздравляю тебя. Так эта ведь просто жулик, если свою фамилию скрывает, – и Андроник громко расхохотался.

Убедившись после этого, что с неучем не следует деликатничать, Тимоша переменил тон и заговорил с ним без всяких обиняков, напрямоту.

– Видишь ли, Андрон Венедиктович, – обратился он к старому своему товарищу, – ты говоришь о том, чего совершенно не знаешь. Что такое литература и какие бывают книги, об этом ведь не учили тебя в причетническом классе. Ты не понимаешь даже слова «псевдоним» и говоришь, что коли псевдоним, то значит жулик, но Щедрин – не жулик, а вице-губернатор и большой, говорят, писатель. Не в свои сани ты, брат, сел. Лучше спой нам что-нибудь веселое.

– Ну-ну, не сердись, пожалуйста, – заговорил Андроник, понявший, что он зарвался в споре и провалился. – Я ведь только пошутил с тобой. Не будем спорить.

Получилась бросившаяся всем в глаза натянутость и замешательство. Разговор хохотавшего Андроника с Тимошей сразу оборвался. Молодежь это заметила. Андроник смешался, а Тимоша замолчал. Но тут нашлась веселая Копочка.

– Ану, лишень, Андрон Венедиктович, берить гайтару та грайте «Метелиц?», а ми будем танцювать, – предложила она Андронику, схватила за руку Тимошу и потащила его в гущу молодежи. Андроник заиграл «Метелицу», а гости закружились под звуки гитары в этом танце.

Я несколько подробнее остановился на фигуре Андроника, потому что он в своей особе ярко совмещал характерные черты деревянковской молодежи, проявлявшиеся мелочами в разных личностях. Оторвавшись от трудового народа, который, по мнению Андроника и его присных, был низкопробной и неблаговоспитанной массой, и заняв по отношению к нему привилегированное положение, молодежь эта, в силу нарождавшихся и ширившихся сословных интересов, воспринимала новизну под влиянием скрещения двоякого рода течений – великорусского царского централизма и слабо пробивавшихся через сословную призму общечеловеческих идей и идеалов в западно-европейском духе. В условиях казачьих демократических порядков и традиций, естественно, появился тот исторический винегрет, который кто-то остроумно назвал смесью нижегородского с французским. Сам Андроник, будучи неглупым от природы человеком, одарен был хорошими задатками натуры для развития его духовного «я». При иных условиях в формировавшейся привилегированной среде из него, может быть, выработался бы нерядовой артист в опере или на сцене. Увлекшись, однако, с ранних лет мишурой надвигавшейся новизны и поражая других естественными дарами своей богатой натуры, он превратился без надлежащего образования и подходящей духовной среды просто в зазнающегося шута и самонадеянного фата. И чем дальше он шел по этому направлению, тем больше запутывался в усвоенных им заблуждениях. В первые годы службы голос помог ему. Архиерей возвел его в сан диакона. Андроник обзавелся семьей и занял в станице почетное положение. Но его широкая натура рвалась к большему простору жизни в его духе. Под влиянием влечений к ложному блеску, шику и мишуре, Андроник стал жить не по средствам и, вопреки своему духовному сану и самым элементарным правилам морали, начал пополнять свои средства воровством, искусно отпирая подобранными ключами церковные кружки и забирая из них деньги. Церковный ктитор поймал на месте преступления отца-диакона. Прогремел в станице и за пределами ее ошеломляющий всех скандал. Оскандалившегося диакона судили и «расстригли». Андрон Венедиктович Черный попал ссыльным расстригой в далекую Сибирь и бесследно для Деревянковки угас где-то в ее глуши. В наследство деревянковцам достались лишь одни безобразные проступки рвавшегося «к высокому палажению», как выражался «па-руски» Андроник, шута, фата и, в заключение, вора.

Но в среде деревянковской молодежи был только один Андроник Черный, сбившийся с толку, как говорили о нем впоследствии земляки. В станице преобладали все же более здоровые и морально неиспорченные натуры. Многие из них формировались и развивались под влиянием прогрессивных течений и идеальных веяний в шестидесятые годы. Жизнь и меня потянула в этом направлении в ранние юношеские годы моего соприкосновения с родиной.

Партнеры: