Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 14. В области политики.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XIV

В области политики

Не помню, видел ли я где-то на картинке, или же воображение, под влиянием рассказов, нарисовало мне образ какого-то престранного царя. Образ этот казался мне таким живым и реальным, точно я видел его в натуре. Царь сидел на каком-то высоком золотом не то стуле, не то просто табурете и имел такое же, как вообще у людей, лицо: строгую, с насупленными густыми бровями физиономию, прямой толстый нос и средней величины окладистую бороду, какая была у типичного в Деревянковке «расейскаго человека» родом из Ярославской губернии Ивана Ивановича, старшего приказчика в лавке Зубова. Особенно резкое впечатление производил на меня воображаемый царь своей фигурой и внешними признаками его царского достоинства. Мне мерещилась одна верхняя часть царской фигуры, потому что монарх сидел, а у меня в голове вертелись пойманные от кого-то представления о том, что царь непременно «возс?да? на престол?», не стоит и не ходит, а лишь ездит или верхом на чудном коне, конвоируемый нашими казаками-гвардейцами в красных черкесках, или же в золотой карете. Воображаемый правитель был одет в великолепный мундир, материи которого я не помнил, но спереди вся сиятельная грудь покрыта была «золотими китицями», а на голове красовалась золотая красного цвета корона, или, скорее, «шишак», очень напоминавший мне красный головной нарост у крупных уток, именуемых в Деревянковке «шавкунами». Наконец, в правой руке царь держал «скипетер» в виде увесистого золотого «кийка», с короткой ручкой и ярко сиявшей головкой ее. Воображаемая фигура приводила меня в смущение и страх, но так крепко засела в моей памяти, что мне и теперь еще представляется царская корона в виде нароста из красных складок на голове «шавкуна».

Я положительно не могу припомнить, как и когда зародилось в моей детской голове это представление о царе и о каком именно – о российском ли, или же о монаршей особе вообще. Со сверстниками-казачатами, сколько мне помнится, мы мало или совсем не говорили о царях в моем раннем детстве, и царей мы тогда ставили ниже богатырей, игравших, однако, известную роль в судьбе богатырей и даже выдававших за них своих дочерей в замужество, но представлявших такую же необходимую принадлежность в сказках, как наличность иконы в комнате православного человека. Царь был для нас что-то высокое, но положительно бесформенное или, пожалуй, отвлеченное. Фактически, по нашим детским представлениям, роль царя, то есть самой важной особы в казачьем войске, играл атаман, глава войска, хотя он и назначался русским царем, но мы тогда не разбирались в этих тонкостях. Все, что мы знали об императоре-царе, сводилось к тому, что он живет в Петербурге и что этот город очень далеко отстоит от нашей Деревянковки.

Одно несомненно теперь для меня, что воображаемый царь засел в мою детскую голову очень рано, не позже пятилетнего возраста, ибо царь в моих мечтах сидел на стуле или на высоком табурете. Тогда я не имел еще представления о кресле, которое поразило меня своей величиной и конструкцией, когда я увидел его в первый раз, будучи пятилетним мальчиком, в гостях у кабатчицы Андриановны. Если бы я имел представление об этой разновидности мебели ранее, то, наверное, и царь восседал бы у меня в воображении на золотом кресле.

Само собой разумеется, что брат Вася или кто-нибудь из других членов семьи дал мне впоследствии более реальное представление о русском царе, хотя, повторяю, о своем царе в раннем детстве у нас не велись разговоры. Только тогда, когда «в конвой Его Величества» попал как-то из Деревянковки, кажется, Палчун, привезший из Петербурга серебряные карманные часы и еще какие-то царские подарки, в станице заговорили, что «Палчуну за джигитовку сам царь дав часи», или, чаще, что «Палчун в Петенбурс? на служб? добув соб? часи». Рассказы о царе и царском дворе распространяли в станице гвардейцы, то есть казаки, служившие «в конвое Его Величества». Но до поступления в духовное училище в Екатеринодаре, мне не приходилось слышать, что рассказывали они о царе.

Таким образом, в Екатеринодар из станицы я приехал с самыми смутными и неопределенными представлениями о царе вообще и о русском царе в частности. Вернее, я не думал на эту тему, меня живее интересовали иные реальные вопросы и явления в самом Екатеринодаре об училище и вообще о предстоящей жизни и окружающих условиях вне родительской семьи и дома. Но в Екатеринодаре, как я упомянул уже, я увидел воочию русского царя – Александра II, посетившего Екатеринодар в 1861 году. Он прошел в двух или трех шагах от меня, и я успел уловить только самые общие черты его фигуры – высокий и стройный рост, сюртук с единственным беленьким орденом на груди – Георгия IV степени, черные блестящие ботфорты на ногах и николаевскую офицерскую фуражку на голове. Признаюсь, фигура эта совершенно разочаровала меня в моих все-таки пылких представлениях о царе как о каком-то особенном человеке в среде людей. Это был «просто высок?й офицер», как объяснял я товарищам, когда они спрашивали меня потом: «Який же той царь ?з себе видом?» Виденный мной в натуре царь не заинтересовал меня и не привлек моих мыслей к себе, может быть, потому, что в окружающей среде я отчетливо слышал одно слово «царь» – «при?хав царь», «царь був на смотру», «царь ходив по площ? п?шки» и тому подобное – и больше ничего.

Прошло время, и факты несколько иначе осветили мне фигуру царя, в которой ранее я заметил только белый крестик на груди, черные блестящие ботфорты на ногах и офицерскую николаевскую фуражку на голове. Как-то Поликарп передал брату Васе городскую новость о том, что в Екатеринодар приехал уже из Ставрополя полковник Камянский и те черноморцы, его однодумцы, которые сидели вместе с ним в тюрьме. Фамилия Камянского мне была известна, так как он жил в своем хуторе в станице Роговской, в которой мой отец служил диаконом и, по рассказам матери, находился в хороших отношениях с этим властным и сердитым паном. «Кто посадил полковника Камянского с лучшими черноморцами в тюрьму? За что?» – расспрашивал я брата и Поликарпа, бывшего всегда в курсе городских новостей, и узнал от них, что Камянский и его единомышленники открыто говорили всем, что высшее начальство несправедливо и жестоко поступило с черноморцами, распорядившись насильно выселять их с родных степей в Закубанье, в нездоровые болотистые места и в малярийные низины горных ущелий и поставив тем степняка в непривычные естественные условия для ведения хозяйства. Высшее начальство признало Камянского и черноморцев бунтовщиками и посадило их в тюрьму. Я видел и знал, с какой неохотой, слезами и отчаянием переселялись за Кубань, в предгорья и в горы, деревянковцы, и моя маленькая голова тоже забунтовала, как у Камянского и у черноморцев. Недобрым словом, помнится мне, я помянул самого главнокомандующего армией на Северном Кавказе. Когда же Поликарп сообщил, что царь Александр II, узнав, в чем состоял бунт Камянского, приказал немедленно выпустить бунтовщиков из тюрьмы и впредь заселять Закубанье не насильно казаками, а вольными поселенцами, кликнув клич в других казачьих войсках и по всей России, я с восторгом по-детски воскликнул: «От царь – так царь! Молодець!» – чем сильно рассмешил брата Васю, Поликарпа и других парней, бывших в то время у нас.

Помнятся мне и те нарекания, которые раздавались среди казаков по адресу последнего из рядов черноморцев наказного атамана Я. Г. Кухаренко за его нерешительность и отсутствие сопротивления с его стороны мерам выселения казаков из степей в малярийные болотистые места и в тесные ущелья предгорий. Покладистость атамана в этом отношении объясняли его боязнью повредить собственной своей карьере и риску потерять место наказного атамана в войске. Существовало впоследствии предположение, что Кухаренко не оказал надлежащего отпора в защите казачьих интересов в видах якобы осуществления собственного его плана о заселении своими казаками южной части Черноморского побережья, чтобы расширить этим путем общую территорию Черномории. Но это предположение слабо вязалось с теми фактами, что хотя черноморцев и селили в районе Черноморского побережья, но многие из них попали и в восточные станицы Закубанья. Вероятнее всего, что атаман считал непосильной борьбу с высшей властью, чем, конечно, не оправдывались его покладистость и отсутствие энергии в защите интересов казачества. «От, – говорили казаки, – якби отаманом був Кам?янський, а не Кухаренко, то той би не подивився в зуби ? самому Ялдокимову», – то есть главнокомандующему графу Евдокимову, пользовавшемуся плохой репутацией в среде казаков и вообще интеллигенции.

Кухаренко и Камянский занимали различные положения в Черноморском казачьем войске. Первый был последним наказным атаманом из рядов Черноморского казачьего войска, после чего Черноморское и часть Кавказского линейного войска были объединены в одно Кубанское казачье войско и, в видах сужения казачьих вольностей, центральное правительство назначило казачьим атаманом совершенно стороннее казакам лицо, «не смыслившее», по вульгарному выражению казаков, «н? уха, н? рила в д?лах козачих». Камянский же был старшим членом в Черноморском войсковом правлении, подчиненным атаману. Кухаренко сошел в могилу со славой исторического деятеля как последний наказной атаман из казаков Черноморского войска, близкий друг гениального украинского поэта Т. Г. Шевченко и давший, будучи сам истым украинцем, произведения на этом языке. Полковник Камянский сошел в могилу так, как и многие другие полковники в войске. Он также был истым украинцем, но этот, казалось, вылитый из стали в запорожском духе казак был нерядовым деятелем в войске и выказал особое мужество и стойкость в трудное для войска время, а между тем память о нем как крупном энергичном деятеле в войске как бы совершенно утратилась у черноморцев.

По тем немногим сведениям, которыми я располагаю, Камянский был сильной, властной, энергичной и стойкой личностью, хотя ему и ставили в вину крутой нрав и несдержанность на язык. Но эти, казалось бы, отрицательные качества в его характере были единственным орудием, которым он пользовался, отстаивая себя и интересы рядового казачества. Решительный и стремительный полковник, не колеблясь, шел всегда честным и прямым путем к раз намеченной цели, как это с особой яркостью выразилось в его бурном протесте против переселения черноморцев за Кубань. Об его находчивости и решительности я передам интересный случай, о котором мне рассказывали два заслуживавших полное доверие старика-офицера.

При посещении Екатеринодара наместником на Кавказе великим князем Михаилом Николаевичем черноморские власти и офицеры давали обычный обед высокопоставленному гостю. Первые два или три блюда прошли мирно и чинно за обедом. Но когда при обычных возлияниях за столом повысилось несколько общее настроение, то оживился и великий князь, допустив, однако, непозволительную бестактность. Указывая пальцем на сидевшего за столом напротив него Камянского, он громко произнес: «Зачем вы посадили эту рожу против меня?» Огромная фигура Камянского поднялась за столом, и оскорбленный полковник с полным спокойствием и почтительностью, отчетливо подчеркивая каждое слово, ответил: «Ваше Императорское Высочество! Это честная и благородная у казаков рожа, возмущенная, однако, тем, что за один стол с Вами посадили мерзавца, не имеющего ни совести, ни чести. Вашему Императорскому Высочеству хорошо известна эта не рожа, а позорящий нас, казаков, доносчик». За столом действительно сидел казачий чиновник, сделавший великому князю донос на Камянского. Вероятно, наместник, поняв свою бестактность и невыгоды своего положения, не выразил никакого неудовольствия в ответ на дерзкое замечание казачьего полковника. Князь замолчал и не сказал больше ни слова. За такие выступления, какое позволил себе Камянский, непочтительных чинов отстраняли от службы и отправляли в ссылку. Добродушный по натуре великий князь Михаил Николаевич не допустил этой второй бестактности. Поступок Камянского оценили и его сослуживцы-черноморцы. «Це, – говорили они, – може зробить ? так сказать великому князю один т?льки Камянск?й». Если к этому прибавить, что Камянский был единственным лицом в войске, добывавшим какими-то путями «Колокол» и «Полярную звезду» Герцена, то станет понятным, почему он имел влияние и на молодых интеллигентных черноморцев, бывших в курсе тогдашней политики, как, например, Шарап и другие. Сопоставляя личность Камянского с лично­стью Кухаренко, невольно склоняешься к тому выводу, что первый в то время и в тогдашней жизни черноморцев имел более сильное влияние, чем Кухаренко, как по укреплению в населении национального самосознания, так и традиций казачества.

При разговорах брата Васи с Поликарпом я плохо понимал характер деятельности Камянского и его товарищей, но хорошо усвоил, что у казаков есть свои казачьи защитники и что высшее начальство допускает по отношению к казакам несправедливые распоряжения и нарушает насущные казачьи интересы. Одного не мог я понять, как согласовать мудрое и высокоморальное распоряжение царя Александ­ра II об освобождении из тюрьмы Камянского с черноморцами с наличностью у него таких бесчеловечных высших помощников, которые за благородные моральные поступки сажали в тюрьму защитников казачества. Ни брат, ни Поликарп не могли удовлетворительно разрешить это недоразумение. Только значительно позже, когда я специально занялся историей Кубанского казачьего войска, я выяснил ту подкладку, на которой разыгралась драма принудительного переселения казаков из степей в Закубанье.

Это один из возмутительнейших эпизодов в истории Кубанского казачества, ярко отразивший то подавление казачьего демократического уклада жизни, которое систематически проводило центральное правительство, суживая сферу казачьих вольностей и дезорганизуя социальное строительство трудовой массы казачества. В канцелярии и в учреждениях наместника на Кавказе зародился, казалось, необходимый и вполне практический проект о заселении предгорий Северного Кавказа в связи с уходом значительной части черкесов в Турцию. В первую голову воротилы в Кавказском наместничестве решили заселить Закубанье казаками Черномории и Старой линии из лучших на Северном Кавказе степных равнин, а часть этих лакомых земель передать в руки высокочиновных особ, принимавших участие в Кавказской войне с горцами. Выработано было «Положение о заселении предгорий Северного Кавказа». Но в этот исторический документ попал один предательский параграф, к которому пристегнуты были выгоды чиновных особ в ущерб интересам казачества. Параграф этот представлял собой образец беззакония в законе и курьезного нарушения основ здравой логики. Беззаконие заключалось в том, что высокоценные черноморские земли были «вечно наследственною потомственною собственностью» Черноморского казачьего войска, согласно грамотам Екатерины II, Павла, Александра I, Николая I и даже Александра II, а составители «Положения о заселении предгорий» предназначали эти земли к распродаже большими участками около десяти тысяч десятин каждый, не спросив, не отменив грамот на земли и вопреки воле собственника – Черноморского казачьего войска; логически же курьез был проведен в мотивировке этой меры указанием, что распродавать казачьи земли предназначено было в параграфе высшим чинам Кавказской армии «в видах пользы» для казачьего войска «по возможно низким ценам». Цель пресловутого параграфа была ясна: под благовидным предлогом требовалось выселить казаков из принадлежавших им степных земель в горы и заболоченные малярийные теснины, а освобожденные от казаков степные земли передать, по возможности, по низким ценам в руки генералов и высших чиновников на Кавказе. Распродаже, однако, помешали серьезные волнения в среде черноморских и части хоперских казаков, побудившие Александра II воспретить насильственное переселение казаков, заменив эту меру вызовом охотников, причем знаменитый параграф «Положения» так и остался неотмененным в законодательном порядке до наших дней. Тогда кавказские воротилы придумали иной способ расхищения ценных, предназначенных для новых казачьих станиц земель, о чем будет еще речь. Само собой разумеется, что ни Вася, ни Поликарп, ни тем более я не имели никаких представлений о той подкладке, на которой велось насильственное расселение казаков в дебрях Закубанья. Мы не знали и не понимали этого, но нам хорошо было известно, что казаки в своей охранной жертвенной и боевой службе платили жизнью, проливали кровь и калечились, а высшие власти на Кавказе, несмотря на это, отрывали их от родных степей, разоряли экономически и ставили в невозможные условия существования и ведения хозяйства.

В последние два года моего пребывания в Екатеринодаре мой кругозор рос и ширился в этом направлении. В Новодеревянковке и в ближайших к ней станицах, не без затаенной цели, надо думать, был расквартирован Крымский пехотный полк регулярной армии, чего раньше не бывало даже в разгар самых усиленных военных действий. Я познакомился с молодыми офицерами этого полка, державшими себя очень либерально, а двое из них – штабс-капитан Корельский и поручик Синельников, сын губернатора и родной племянник известного генерал-губернатора, особенно понравились мне и пришлись по душе своими гуманными воззрениями и рассказами о военных дей­ст­виях русской армии, в состав которой входили казаки. Оба офицера очень расхваливали казаков за их храбрость, находчивость, уменье разбираться в затруднительных случаях и особенно за человеколюбивое отношение казаков к безоружному черкесскому населению при взятии черкесских аулов. Между тем как казаки, по их рассказам, жившие в соседстве с черкесами, хорошо знавшие своих соседей и иногда, как на меновых дворах, вступавшие с ними в торговые отношения при мирной обстановке, щадили детей и женщин и не позволяли себе по отношению к беззащитному населению ни зверства, ни насилий, солдаты смотрели на черкесов как на «нехристей» и не церемонились ни с детьми, ни с женщинами. Слушая как-то рассказы этих свидетелей о допускавшихся солдатами жестокостях в аулах, я воскликнул: «Да неужели это правда?» В ответ на это восклицание Корельский, указывая пальцем на штабс-капитана Михайлова, сказал: «Вот вам господин, который хватал грудных детей за ноги и, ударив головою об дерево или камень, бросал их в предсмертных судорогах в сторону, как щенят!» Я с ужасом взглянул на рослого и плотно сложенного офицера, который, бравируя своим возмутительным поведением, с саркастической улыбкой заметил: «А тебе хотелось бы, чтобы я целовал этих щенят в жопу?» – и громко расхохотался. К чести остальных офицеров, надо прибавить, что никто из них не поддержал в этой возмутительной и грязной выходке своего зверообразного товарища.

Так вот эти два офицера – Корельский и Синельников, ставшие потом, если не ошибаюсь, генералом и плац-майором в Москве, – не скажу, чтобы посеяли в моей голове определенные революционно-политические идеи и дали правильное освещение государственной жизни и господствовавших в ней порядков, но они, так сказать, всколыхнули тот запас фактических материалов, который накопился в моей голове и к которому они прибавили и свой. Сами они плохо разбирались в этом материале, а я тем более. Я хорошо был уже знаком с номенклатурой географии и истории и машинально усвоил, что есть государства монархические и государства республиканские, но эти знания как-то совершенно не вязались в голове с мыслию о том, что и Россия была монархическим государством. Казалось, что в России все обстояло в надлежащей своей форме, неприкосновенности царского самодержавного режима. Царь, приказавший освободить от ареста Камянского с его единомышленниками, сиял во всем ореоле своего величия. Но импонировавшие мне офицеры называли подлинными именами действительные явления – произвол властей и самодур­ство властителей, отсутствие политических свобод в России, гонения против вольномыслившей молодежи в высших учебных заведениях и против радикально настроенных писателей в литературе, большие налоги на народ и тяжелое положение крестьян, особенно бывших помещичьих, отсталость России в культурном и даже в военном отношении от западноевропейских государств и тому подобное. Этот перечень недостатков и несовершенств в государстве высоко, в конце концов, восходил вверх, до самого трона и до персоны царя. В столь горючий материал, как масло в пылавший огонь, вливались наезжавшие на каникулы в станицу из Ставрополя семинаристы, делясь вольными мыслями, циркулировавшими в их среде. Клеймя ставропольского епископа Феофилакта за его крутой нрав и несдержанный характер, «разделывая под корешок» порядки и злоупотребления в консистории, они необходимым считали замену царя республикой.

Все это, вместе взятое, поколебало и мои симпатии к Александру II, которому в вину ставились поддержка и потворство дворянам, репрессии по отношению к молодежи в высших учебных заведениях и гнет над печатным словом. Тогда и я пришел к той мысли, что хорошо было бы, если бы в России была республика и президента выбирали и контролировали так, как это творилось со станичным атаманом у нас в Новодеревянковской, чтобы сам народ выбирал царя и народ же и присматривал бы за ним и не допускал угнетать себя. В идее казалось это просто, справедливо и осуществимо. В простоте душевной я думал, что всякому позволительно так мыслить, хотя и знал уже, что такие рассуждения назывались на языке русских властей государственным преступлением.

Таким образом, в Кавказскую духовную семинарию я ехал потом не только первым из Екатеринодарского войскового духовного училища учеником, но вместе с тем республиканцем и государственным преступником.

Партнеры: