Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 15. На переходе.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XV

На переходе

Последний год пребывания моего в Черноморском войсковом духовном училище был последним годом моей школьной жизни. Я и большинство моих товарищей готовились к переходу в семинарию из училища. Это считалось большим шагом вперед. Кавказская духовная семинария, находившаяся в городе Ставрополе, была на хорошем счету и у духовенства, и у светской публики, поставляя сильных священников, о которых говорили обыкновенно: «Да ведь он из Кавказской духовной семинарии», и надежных из среды духовенства кандидатов в высшие учебные заведения, а также ценных в военных и гражданских учреждениях работников вне духовного ведомства. Как на желательное для меня учебное заведение смотрел и я на Кавказскую духовную семинарию. Я уверен был, что в семинарии я найду самые благоприятные условия для умственного развития и приобретения необходимых знаний. В этом отношении я был в лучшем положении, чем при поступлении в Черноморское духовное училище. Я знал, куда я иду и с какой целью. Вопрос о том, что я не буду ни попом, ни офицером, бесповоротно был решен мной еще в училище.

Тому же способствовала и постановка учебной системы в семинариях, приспособленная около того времени духовным ведомством к поступлению семинаристов в высшие учебные заведения. Три отделения с двухлетним курсом в каждом, или три класса, по старинной терминологии, – риторический, философский и богословский – обнимали как бы два отделения: общеобразовательное в первых двух классах и специальное в классе богословском. Общеобразовательный четырехлетний курс давал семинаристам право поступления в академию. Я заранее решил, что буду учиться только четыре года и не останусь в богословском классе, а поступлю в какое-нибудь высшее учебное заведение.

Но именно в этот переходный момент на нашу семью и на голову моей бедной матери обрушился тяжелый жизненный удар. Я был в Екатеринодаре, когда разразилось это семейное горе в Новодеревянковке и донеслось до меня в город как оглушительный раскат из невидимой громовой тучи. Умер мой старший брат, на которого мать, да и вся семья возлагали большие надежды. Ни мать, никто из нас в семье не знал о том ужасном недуге, который быстро свел нашего Тимошу в могилу. У него обнаружилась скоротечная чахотка. Ректор семинарии, архимандрит Исаакий, бывший впоследствии епископом Сухумским на Черноморском побережье, а потом – Енисейским в Сибири, у которого брат был так называемым митроносцем, сделал все, что можно, чтобы спасти его. Когда же врачи вынесли окончательное решение о неминуемости скорой смерти, ректор под предлогом «восстановления здоровья» отправил Тимошу к матери, чтобы дать ей возможность взглянуть на него перед неизбежной смертью. Брат прожил еще два месяца в Деревянковке и умер. Тяжелому удару, разразившемуся над головой бедной матери, и общему нашему горю не было границ. Все мы не плакали, а буквально рыдали. Сестра Марфа рассказывала мне, как наша мать убивалась над гробом любимого сына, как она истерично, не произнося никаких ни слов, ни жалоб, содрогалась и падала от душившего ее горя.

Я не видел этих жутких сцен, но сердце мне подсказывало силу материнского горя, и сам я втихомолку давал полный простор слезам. Тетушка Камышанка, у которой тогда я жил, хорошо понимала состояние моего духа и заботливо следила за каждым моим шагом, пытаясь ослабить силу моих наружных и внутренних терзаний. Я крепился и подбадривал себя, чтобы мужественно перенести наше горе, но сейчас не знаю, что больше мучило меня и терзало – смерть ли Тимоши или же мысль о том ужасном состоянии, которое, несомненно, пережила и переживала моя охваченная горем мать. Я достаточно уже вырос и возмужал, чтобы задумываться над такими вопросами, и неудивительно, что в своем угнетении я был вышиблен из обычной жизненной колеи, заметно охладел к своим регулярным занятиям, перестал ходить в училище на уроки и, точно утеряв свое заветное желание перейти из училища в семинарию первым учеником, не явился даже на выпускные экзамены. Смотритель училища и учителя, знавшие мое горе, не беспокоили меня и не потянули на экзамен. Тем не менее меня перевели в семинарию первым учеником. Я этого не знал, но когда в училище происходил торжественный акт по случаю окончания курса учениками нашего класса, я присутствовал на этом акте, ломая голову над более скромным предположением о том, переведут ли меня без экзамена в семинарию, или же мне придется держать экзамен особо. При оглашении списка переведенных в семинарию учеников моя фамилия была провозглашена первой. Это подействовало на меня успокоительно. Я ожил несколько и хотя со слов учителей знал, что подававший большие надежды в семинарии Тимофей Щербина, заранее намеченный к посылке по окончании курса в семинарии в духовную академию, умер от чахотки, полученной при усиленных занятиях в неподходящем климате и условиях жизни, но я не изменил своего обещания, данного матери, учиться так же, как учился брат Тимоша.

Не то туманом, не то дымкой покрыты мои воспоминания о последних днях моего пребывания в училище и на торжественном акте. Я не помню даже той процедуры, по которой совершался день окончания моего учения в училище после шести лет пребывания в нем. Помнится, что кто-то из учителей пытался подтрунить надо мной на факте перевода меня первым учеником в семинарию, обратившись ко мне со словами: «Ну что, Щербина, не пришел ты на экзамены – вот и не перевели тебя в семинарию!» Не успел он, однако, окончить своей фразы, как послышался энергичный голос Федота Ипатьевича Дудкина: «И охота тебе шутить? К чему? Для чего?» Учитель оборвал свою шутку, а через несколько минут началось чтение переводных списков, и я понял добродушное побуждение учителя, желавшего, видимо, огорошить меня фактом перевода в семинарию первым учеником без экзамена.

Не помнится мне ни свое расставание с товарищами-однокашниками, ни каких-либо проводов меня друзьями, ни даже как и с кем приехал я в свою родную станицу. Мне кажется, что причиной всему этому было наше семейное горе. Это была не временная прострация, а грозивший мне гнет того горя, которое наводило меня на мысль о душевном состоянии моей милой и любимой матери. Я заранее готовился к тяжелому свиданию с матерью при встрече с ней. В родном дворе первой, кого я встретил, была моя мать. Я прочитал на ее измученном лице глубокое горе, но она встретила меня бодро и ласково.

– При?хав, м?й любий синочку, – говорила она, обнимая и целуя меня. – От ? добре! Бо у нас кавуни ? дин? уже починають посп?вать на баштан?. Он на одн?й вишн? ? ягоди ще ожидають тебе.

И ни слова о своем горе, о смерти Тимоши, что, несомненно, она тяжело переживала.

– Домочко! – звала она мою сестру. – Чи наш самовар не потух ще? З дороги треба б напо?ть ча?м Федю.

Из кухни бежала Домочка, весело встретившая меня, наверное, не без материнского предупреждения не тревожить и не обескураживать меня.

– Що ж, Федя, – спрашивала меня мать, – перейшов ти в сем?нар?ю? Перевели тебе?

– Перейшов, маменько! – с живостью ответил я. – Первым учеником перевели, – добавил я, желая этим известием порадовать мать.

– Добре, добре, – говорила мать. – Та я на це над?ялась.

В это время из сада бежал к нам брат мой Андрюша, выкрикивая:

– При?хав? Уже при?хав?

– Хто при?хав? – шутливо спрашивала его мать, заслонив меня своею фигурой.

– Хто? – переспросил Андрей. – Наш Федька! Я чув його голос, як сид?в на вишн?, про яку Ви казали.

– Так це ж не Федька, – продолжала шутить мать.

– А хто ж такий? – ответил Андрей.

– Це ж уже сем?нарист ?з Ставрополя, – смеясь, говорила мать, отстраняясь в сторону и обнаруживая мою фигуру.

– От так штука! – воскликнул Андрей, увидев меня, и, по обыкновению, не преминул пошутить и над матерью: – Чого ж то, маменько, город Ставрополь пере?хав в город Катеринодар? Де ж ставропольськ? сем?наристи пом?стили його в Катеринодар?, – обратился Андрей уже ко мне. – Чи на Красн?й вулиц?, чи може на самому дн? Кубан??

Раздался дружный смех. Смеялась и мать, зная привычку Андрея придираться к каждому слову и придавать замеченной неточности смешной характер.

Я был обрадован такой встречей и боялся даже заговорить о Тимоше. День прошел для меня быстро. Я был оживлен, несколько раз пересекал сад в разных направлениях, играл с собаками, а Полкан не оставлял меня ни на минуту, бегал все время за мной, виляя хвостом и буквально пожирая меня своими умными глазами. Казалось, он как бы говорил мне: «Да поласкай же меня!» Я гладил его и обнимал за шею, часто сам садился рядом, а Полкан преуморительно катался спиной по траве, поднимая вверх свои ноги, или, лежа в полусогнутой позе, посматривал косым взглядом в мою сторону. Раза два носил я хлеб Гнедому в конюшню и кормил им общего нашего любимца. Изредка приставал ко мне Андрюша, весело болтая со мной. Он занят был, по его словам, очень важной работой – налаживал «новую скрипочку». Андрей значительно вырос и выглядел большим мальчиком. Давно пора было бы учиться ему, но мать сильно привязалась к нему, и пропущено было урочное время для определения его в духовное училище. Сам Андрей, по наведенным им справкам, решил учиться не в духовном училище, а в учительской семинарии, в которой не обучали латинскому и греческому языку и учащиеся были взрослыми юношами, готовившимися в народные учителя. И Андрей почему-то ни слова не сказал мне о смерти брата, после которой, правда, прошло несколько месяцев. Никто не предложил мне пойти на могилу умершего Тимоши,  тем более что он погребен был в церковной ограде рядом с могилой отца, всего в нескольких десятках шагов от нашего двора.

Произошло это оттого, что все боялись бередить сердечные раны матери и что сама мать, видимо, держалась той же тактики по отношению ко мне, не желая омрачать день моего радостного приезда слезами и муками потери.

Лично я также не наводил разговора о том, как умер и погребен был брат, решив на следующий день сходить рано утром на его могилу и узнать не от матери, а от кого-либо из домашних подробности горе­ст­ного происшествия. Так я и сделал.

Но тут-то сразу обнаружилось то, чего все мы избегали. Чуть-чуть серело еще раннее летнее утро, и не заметно еще было никакого движения ни в нашем дворе, ни на улице. Я направился к могиле как бы машинально, по заранее задуманному решению, без всяких представлений о том, зачем я туда иду и что буду там делать. Думалось лишь взглянуть на могилу брата и немедленно возвратиться во двор. Отворив, однако, калитку в ограду, я увидел с восточной стороны церк­ви, что там кто-то лежал ниц лицом к земле. Я буквально остолбенел. Фигура неподвижно лежала. «Не мать ли это?» – мелькнуло в моей голове жгучее до боли предчувствие. Я быстро двинулся вперед. На могиле брата действительно лежала моя мать, но она не заметила меня и, видимо, не то молилась здесь, не то изливала свое горе.

– Маменько! – непроизвольно, с явным испугом воскликнул я.

Мать быстро встала на колена, оглянулась направо и налево в ограде и, увидав меня, тихо сказала:

– Це ти, Федя?

– Це я, – сорвалось у меня, как эхо, с языка. Я растерялся и не знал, что делать.

Мать опомнилась быстрее меня и ласково обратилась ко мне со словами: «От ? добре, синочку, що й ти прийшов на могилу до Тимош?. Тут гарно, ? може Тимоша почу?, що ми з тобою прийшли до його раненько, та т?льки в?н до нас не встане…» Мать силилась говорить спокойно, с обычной своей манерой бодрости и приязни, но обильно катившиеся слезы из ее глаз выдали ее. Она плакала. Я машинально сел возле нее и без зазрения совести не стал утешать и успокаивать ее, как следовало бы это любящему сыну, а чуть сам не зарыдал.

Мать, однако, быстро поднялась на ноги, взяла меня за руку и сказала: «Ну, ход?м, мабуть, додому!» – и направилась к выходу из ограды.

Партнеры: