Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 16. По пути в Ставрополь.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XVI

По пути в Ставрополь

 Позже от домашних я узнал, что мать неоднократно ходила на могилу Тимоши, хотя и с большими перерывами, посещая ее, вероятно, в исключительные моменты обостренного переживания постигшего ее несчастья. Скоро из Ставрополя приехал брат Вася, встреченный с таким же наружным спокойствием и сердечным радушием, как и я. Наша домашняя жизнь потекла более или менее безмятежно в обычных своих условиях. Мать усердно занималась хозяйством вперемешку с частыми общениями с нами. Вася деятельно помогал ей, а я с особым рвением предавался ружейной охоте, поставляя дичь для стола.

Мне нужно было явиться в Ставрополь на приемные, или контрольные, экзамены неделей раньше истечения срока каникул. Брат с разрешения ректора семинарии оставался на несколько месяцев при матери. Ехать мне одному было немыслимо – не с кем и не по средствам матери; для одного пассажира дорого стоил наем подводы на расстояние 400 верст. В видах удешевления дорожных расходов семинаристы ездили группами на одной подводе по несколько лиц. Вася решил, что я поеду с семинаристами по истечении срока каникул, успокоив мать тем, что меня как первого ученика, наверное, примут в семинарию без контрольного экзамена. В состав нашей группы вошло шесть душ. Данило, старший сын Харитона Захаровича, и я из станицы Новодеревянковской, четверо других из станиц Новоминской и Уманской. По уговору в назначенный день Вася должен был доставить меня и Данилу в станицу Уманскую. После обычной подготовки к дальнему пути, нагрузив экипаж всевозможными съестными припасами и трогательно простившись с матерью, сестрой и братом Андрюшей, я двинулся в город Ставрополь.

Поездка эта не походила на путешествие в Екатеринодар. По длительности времени и дальности расстояния к ней более шло название путешествия, чем поездки. Но мы все время ехали по населенной местности вдали от Кубани и черкесов. Нам не грозили никакие опасности, и не было таких труднопреодолимых преград, как переправа через болотистую степную реку Мигуту при путешествии в Екатеринодар. Мы ехали на одной, нанятой на шесть пассажиров подводе без такого руководителя в пути, как Харитон Захарович, и без членов своих семей, с чужим нам человеком. Только короткий переезд от Деревянковки до Уманской, с двумя остановками в дороге, мы проехали на собственной подводе в сообществе близких друг к другу лиц. В моей памяти хорошо запечатлелись воспоминания об этой короткой поездке на длинных дрогах и на паре собственных лошадей: в корень был запряжен наш Гнедой, а на пристяжку – кобылица Машка Харитона Захаровича.

Первую остановку и первый ночлег на ней мы сделали в нескольких верстах от станицы Новоминской на хуторе Клименчука. Здесь родилась Копочка, или Капитолина Васильевна, невеста умершего Тимоши, перешедшая после его смерти в наш дом и жившая сначала с Домочкой и матерью, а потом долго вдвоем с последней. Капитолина Васильевна посоветовала нам остановиться и переночевать на ее родном хуторе. Там не было уже в живых ни старых Клименчуков, ни их дочери и зятя, ни полковника Ткаченко, отца Копочки. На хуторе жила двоюродная сестра ее с мужем, хорунжим Кондратенко. В их руках находился хутор со всем наследством Клименчуков и кучей собственных детей, исключительно девочек. Я передал Кондратенко ружье, которое взяла у него Копочка для моих охот. В тот же вечер, немедленно после нашего приезда, я успел сходить в прилегавшую к хутору речонку с камышами и убил там пару больших кряковых уток, которые, вдобавок к ним третьей дворовой утки, были зажарены нам на дорогу. Это была последняя дань моей охотничьей страсти в тот год.

Но хутор Клименчуков памятен был мне не по этим мелочным обстоятельствам, а по тем сведениям, которые исходили от деда, основателя хутора, о первоначальном заселении Черномории беглыми крепостными крестьянами. В семинарию я ехал с живым интересом к истории родного края. Капитолина Васильевна, со слов дедушки, бабушки и родного отца, передавала, что предки были беглыми крепостными крестьянами. По их рассказам, в первое время заселения Черномории особенно много было беглых помещичьих крестьян, попадавших сюда в одиночку, семьями и целыми группами. Помещики часто беспокоили Черноморское казачье войско, разыскивая в его рядах своих беглых крестьян, а казаки прятали и не выдавали им беглецов. В связи с этим обстоятельством, естественно, возник вопрос о том, кого из беглых крестьян следовало считать казаками и по каким признакам.

В то время в Черноморском войске были уже уничтожены войсковые рады, или казачьи парламенты, из полноправных в войске казаков, но были, тем не менее, свои подпольные рады, на которых обсуждались казачьи дела и выносились негласные решения, которые соблюдались казаками. Эти самовольные рады, полные или, вероятнее, частичные – трудно сказать – очень просто и остроумно разрешили вопрос о беглых. Казачье население, изобиловавшее сторонними всякого рода элементами, скрывавшимися в войске от крепостной зависимости, от всяких засилий и эксплуатации, поголовно стояло за защиту дезертиров из помещичьих имений, а одна из казачьих подпольных рад постановила считать казаком всякого, кто перешел в Черномории пограничную реку Ею и кого внесли в казачьи станичные списки. В таких случаях если бы помещики даже обнаружили в войске своих беглых крестьян, то казаки могли бы опираться на письменные документы, трудноопровержимые, так как беглецы числились в них под другими принятыми ими фамилиями и из иных пунктов их местожительства.

Мне сильно хотелось услышать из уст родственников Капитолины Васильевны подробности ее рассказа о побеге в Черноморию ее деда и бабки. Ее близкие родственники, как и сама она, картинно и со смешными подробностями передавали рассказы стариков. Как и многие другие украинцы, они считали наш край Новым Запорожьем, в которое можно было уходить от помещика и скрываться у казаков, войдя в состав войска. Дед и бабка были от природы людьми здоровыми и работящими, но помещик держал их в своем дворе в положении вечного батрачества. Они не имели собственного хозяйства и какого-либо обзаведения – ни хижины, ни двора, ни клочка обрабатываемой для себя земли, ни каких-либо животных включительно до поросенка, курицы или утки, а желание иметь собственное хозяйство, хотя и на чужой земле, было велико и властно нагромождало помыслы в этом направлении. Наслышавшись рассказов о Черномории и черноморцах, они решили убежать к казакам. На родине терять им было нечего. Все их имущество можно было уложить в один мешок, который свободно мог нести на плечах или даже под мышкой рослый и сильный Клименчук, а трехлетнюю девочку так же свободно могла тащить на руках бодрая и энергичная Клименчучка. Выбрав удобный момент, когда помещик уехал с женой на несколько дней к кому-то из своих приятелей, дед сделал предварительный шаг к осуществлению задуманного им плана. Провожая помещика, он попросил у него разрешения отлучиться из двора вместе с женой в гости на день или на два к своему куму, который жил на принадлежащем тому же помещику хуторе. Потраченное на это время он обещал с лихвой наверстать на работах, к тому же и не было спешных, неотложных работ. Помещик дал двухдневный отпуск. Все это знали во дворе.

Лишь только стемнело, как Клименчук взял мешок с имуществом под мышку, а Клименчучка – девочку на руки, и оба быстро отправились на хутор к куму. На другой день утром они были уже за пределами помещичьих владений, а через неделю, со всевозможными предосторожностями днем и ночью, они пробрались на Донщину, пройдя огромное пространство без всяких приключений. Временами беспокоила их только одна девочка, которая иногда плакала от утомления этим длинным переходом. Тогда мать рисовала ей картину того места, к которому они шли. Там на яблонях росли такие же сладкие пряники, а на грушах еще слаще конфеты, какими когда-то баловала девочку барыня-помещица. Девочка со вниманием вслушивалась в увлекательный рассказ матери и, уловив желательный в нем смысл, успокаивалась. Еще через несколько дней беглецы приблизились к реке Ее, о которой Клименчук знал, что по ту сторону реки начиналась Черномория и что черноморцы принимали «своих», то есть украинцев, в казаки.

Но в последние дни прошли сильные дожди в тех местах, река бурлила от переполнившей ее дождевой воды, и не было возможности переправиться через нее. В том месте, к которому подошли беглецы, не существовало ни мостов, ни лодок, ни каких-либо приспособлений для переправы через реку. Клименчук выбрал глухое и укромное место у реки, сильно заросшее с берега терновником, а в воде – камышами, в которых легко было спрятаться от людей. Разлив реки был серьезным препятствием, но дед не растерялся и энергично взялся за сооружение плота для переправы через реку. В руках у него была довольно длинная деревянная палка, которой он запасся на родине для дороги, а в высоких зарослях терновника он нашел сухие кусты терна с длинными побегами. Из этих материалов соорудил нечто вроде основы для плота, в виде большого треугольника с широкой основой и узким концом впереди, крепко связав эту основу веревками. На беду, веревок хватило только для основы плота.

Поручив жене изорвать часть старой полотняной одежды на веревки, он собрал огромную кучу старого сухого прошлогоднего камыша и связал из него приготовленными женой полосками материи несколько толстых, длинных по размеру основы плота вязанок. Часть этих вязанок он прикрепил снизу под основу деревянной клетки, а часть их наложил сверху ее, спустил плот на воду и попробовал сесть на него. Плот держал его, но погружался в воду так, что Клименчук, хотя сидел на плоту, но в воде. Так как дед умел плавать, то, прикрыв целым рядом вязанок камыша плот сверху и оставив свою одежду, ношу и тяжелые предметы – топор, молоток и нож – в терновнике, он снова спустил плот  и усадил на него жену с ребенком. Под этой тяжестью плот не тонул, хотя вода и пробивалась наверх через камыш. Набожно перекрестившись и призвав на помощь Господа Бога, Клименчук стал толкать плот вперед от себя, плывя за ним и направляя его на противоположный берег Еи. Жене Клименчука также пришлось слегка погружаться в воду и промочить ноги в тех местах реки, где особенно сильно бурлила вода и качался на ней плот, черпая краями воду. Одной девочки не коснулась вода, но главное было сделано – они были на противоположном берегу реки Еи в Черномории. Клименчук погнал обратно плот через реку, чтобы перевезти оставшиеся на противоположном берегу вещи. Но едва он положил часть их на плот, как послышались вблизи свист и крики людей. Дед быстро уложил на плот остальные вещи и еще с большим рвением погнал его через реку.

Наконец, переправа была окончена. Клименчук с женой и дочерью был на Черноморской обетованной земле. Он стал на колени и усердно бил поклоны, благодаря Господа Бога за свое и своей семьи спасение от панской неволи и засилья, затем он стал одеваться, и вдруг раздался его тревожный, взволнованный голос:

– А постоли?

– Як? постоли? – с тревогой также спросила его жена.

– Та постоли, мо? постоли! – вопил Клименчук и стал снова раздеваться. Девочка начала плакать.

– Чого ти, Бог з тобою, кричиш, як оглашенний, ? нас ляка?ш? – пыталась урезонить его жена.

– Мо? постоли зосталися на тому боц? р?чки, – менее взволнованно проговорил Клименчук. – Що ж його робить? – говорил он в раздумье и чесал затылок. – Не ?наче, як треба знов плить за постолами.

– Оцього ще не доставало! – воскликнула энергично Клименчучка. – Св?т чи що перед очима т? постоли тоб? зав"язали?

– Так зовс?м нов? постоли ? з тако? добро? шкури, яко? у мене ще не було... Свиняч? та ще щетиною уверх. Х?ба ж таки можна таке добро кидати? – пытался отстоять свою позицию Клименчук.

– Кинь! – еще энергичнее сердитым тоном крикнула Клименчучка. – Одягайся, над?вай стар? постоли. Що, тоб? уши заложило? Не чу?ш? Он же люди на т?м конц? кричать. Може пан за нами гониться!

– Мамо! – вдруг раздался слабый голос девочки. – Пан буде нас бить? – и девочка заплакала.

Дед наш, говорили мои приятели, не устоял перед доводами маленькой дочери и отправился босой к видневшемуся вдали хутору.

Кто такой, какие люди потревожили беглецов, они не знали, но черноморцы беглецов признали, и Клименчук стал казаком станицы Новоминской. Он занял в семи верстах от станицы хутор, разбогател, но до самой смерти, по словам его внуков, с сожалением говорил: «Ну та й добр? ж були постоли! Так-таки ? пропали!» Сам он давно уже ходил в прекрасных опойковых сапогах. «?накше, – говорил он по этому поводу, – н?як не можна: зять – полковник».

О частных радах, или совместных совещаниях жителей из разных куреней, как назывались тогда станицы, слышал я и от старых деревянковцев, но внуки Клименчука так живо и реально изображали дорожные похождения их деда и бабушки, прием их в станичное общество и обзаведение хутором и хозяйством, что и я с живым интересом переживал те воспоминания, которыми они делились с нами из своей семейной хроники.

На другой день после обильного хуторского завтрака мы двинулись в станицу Уманскую, остановившись в ней во дворе извозчика, а утром третьего дня Вася поехал обратно в Деревянковку, а мы вшестером отправились дальше в Ставрополь. Отъезд из Уманской был совершен без всякой помпы и проводов. Простившись с родными, семинаристы сразу же забрались в фургон. Это была большая колымага, с высоким на обручах белым из грубого полотна покровом от дождя и солнца. Тройка сытых лошадей дружно подхватила этот экипаж, подняв пыль столбом.

– Прощай, Уманська! – крикнул семинарист Месяцев, живший в этой станице.

Уманская станица скоро скрылась из глаз. Приподняв сбоку холщовый покров нашего фургона, я жадно пожирал глазами незнакомые мне места. Степь, однако, ничем особенным не выделялась от степных местностей Прикубанья. Местами гордо расхаживали по ней дрофы с приподнятыми головами, сновали вперед и взад одиночные соколы то низко над травой, то в высокой лазури, кричали где-то журавли. Я искал глазами не этих обычных обывателей степи, и сама по себе степь меня не интересовала. В Екатеринодаре во дворе наказного атамана я видел «турпана», дикую лошадь. Это был самец, пойманный черноморскими табунщиками в степях реки Кугоси, южную окраину которых мы пересекали. Он был господином и султаном косяка диких лошадей и одиноких, водворяемых путем умыкания самок из числа дворовых лошадей. В первый момент, когда попался на аркан этот неограниченный предводитель косяка, дикие лошади находились в такой растерянности, что их, по мнению опытных табунщиков, легко было переловить дружными усилиями организованной партии искусных наездников. Но момент был упущен. Место пойманного на аркан старого вожака занял молодой самец, еще более осторожный и хитрый коновод, который так же, как и старый султан, пополнял свой гарем прирученными кобылицами при удобных к тому случаях.

Все это сообщил мне наш возница, с которым я завел разговор о турпанах.

– В?дк?ля ж узявся той молодий жеребець, що керу? тепер косяком? – спросил я подводчика.

– Як в?дк?ля? – изумлялся подводчик. – ?з свого ж косяка. Молодих жеребчик?в бува? в косяц? три, чотир?, а може ? п"ять. От ?з них ? став один головним.

– Як же воно це у них робиться? Чого головним став один, а не два, або три? – расспрашивал я своего собеседника.

– Табунщики розказують, що жеребчики б?ються м?ж собою, – пояснял подводчик. – Той, що подола? ус?х останн?х жеребчик?в, отой ? становиться головним. Тод? його увесь косяк слуха?, а тих коней, як? не слухають його, в?н б?? ? куса?. Така, бачте, у диких коней муштра: слухай начальства!

Я знал, что табуны черноморских коннозаводчиков делились на косяки и что косяк подчинялся власти одного главного самца. Сообщенные мне возчиком сведения естественно привели меня к выводу, который я громко высказал: «Так, значить, ? у диких коней, як у табунах, в косяки однаково ?днаються».

– Похоже, що так, – заметил подводчик.

В разговор вмешались и другие семинаристы, сообщившие много мелких подробностей, которые они знали со слов казаков. Я слушал и запоминал все это с большим вниманием и интересом. Я уже знал тогда много фактов такого рода из жизни птиц. Охотясь за ними, я на деле убедился, что в стаях журавлей главарями бывают самые большие, осторожные и бдительные самцы, у гусей сторожем выводка состоит старый гусак. Я припоминаю обо всем этом с той целью, чтобы сказать, что в Ставрополь я ехал с готовыми выводами о том значении, какое имели ассоциационные формы в жизни людей и животных.

К пределам Черномории примыкала Старая Линия, занятая большими населенными станицами на Северном Кавказе – Новопокровской, Терновской, Ильинской, Разшеватской, Новоалександровской и другими станицами. Это был район крестьянской колонизации, и все эти станицы и их население, по распоряжению центрального правительства, были оказачены и вошли в состав Кавказского линейного войска.

Надо отметить здесь, что самая крупная крестьянская станица в числе обращенных в казачье войско, Новопокровская, была родиной священника А. И. Калабухова, зверски повешенного генералом Покровским с санкции генерала Врангеля за казачье самостийничество незаб­венного Алексея Ивановича.

Так вот, вблизи одной из названных станиц – не помню, какой именно, – произошел случай, сильно оскандаливший всю нашу компанию.

Семинарист Месяцев вез с собой охотничье ружье. Я завидовал ему, так как дикой птицы, степной и болотной, по пути попадалось много, и можно было всласть поохотиться, но Месяцев почему-то не охотился. Миновав одну из станиц, на расстоянии версты или двух от нее, Месяцев быстро спрыгнул с подводы с ружьем и побежал к огромному стаду пасшихся дворовых гусей. Никто из нас, ни мы, ни наш возница, не поняли этой диверсии. Но вдруг совершенно неожиданно для нас раздался выстрел. Гуси с криком поднялись в воздух, а Месяцев с большим белым гусем в руках мчался к подводе. Кто-то из семинаристов иронически воскликнул: «От так чудо-охотник!» Меня точно кипятком обдало это замечание: я, что называется, горел со стыда при этом казусе, припоминая свой подвиг «с диким гусаком». Возница наш не сказал ни слова, но усердно погонял лошадей.

Вероятно, проделка нашего охотника видна была из станицы. Не прошло и пятнадцати минут, как сзади нас показался всадник, в карьер мчавшийся за нами.

– Стой! – крикнул он громовым голосом на нашего возницу.

Возница остановил лошадей.

– Кто из вас стрелял наших домашних гусей? Давайте мне его! – гневно потребовал рослый и осанистый казак, сидевший на взмыленной лошади.

– Никто! – пролепетал растерявшийся Месяцев.

– Врешь! – бесцеремонно оборвал его казак. – Заворачивай фургон в станичное правление! – приказал он нашему вознице.

Но наш возница был тоже казак, да еще черноморский, зубы проевший на дорожных приключениях, как говорили о нем одностаничники и хорошо знавшие его приятели. Его покоробили и обозлили грубые и заносчивые окрики расхрабрившегося всадника.

– А ти хто будеш – станичний отаман, чи може гусиний ?саул? – повышенным тоном спросил его наш возница. – Како? тако? ма?ш ти право припиняти м?й хургон та на пасажир?в арешт накладувать? Я п?дрядився доставить у срок сем?нарист?в в город Ставрополь ? повинен це зробить! А ти яко? маст?, що напустив на себе таку пиху? – и возница стегнул по лошадям и двинулся дальше.

Казак, видимо, сразу опешил, но ехал рядом с нами и допекал нас своими укоризнами. Мы молчали, чувствуя вину Месяцева. Молчал и наш защитник, усердно подгоняя лошадей. Так проехали мы более версты, когда возница снова заговорил, переменив повышенный тон на обыкновенный.

– Чого ти хорохоришся? – обратился он к конвоировавшему нас казаку. – Гуси ж не тво? – про це ти сам сказав, а ти, мабуть, привик людей лякать та «сво?» брать. Скажи прямо, не соромлючись, ск?льки хочеш викупу за убитого гусака? Шиби руку на мирову.

Казак задумался и вдруг ляпнул:

– Красненькую – десять рублев!

– Тю-тю! – воскликнул возница с усмешкой. – А якщо ми тоб? н?чого не дамо, то що з цього вийде?

– Ничаво не выйдет, а я приеду с вами не к своему, а к чужому станичному правлен?ю, – спокойно ответил казак.

Казаки начали торговаться, в разговор вмешались семинаристы, и чтобы избежать скандала, мировая сведена была на два рубля оплаты за убитого гуся.

Наш возница остроумно произвел расценку мировой сделки: «Гусак, – сказал он, – найдорогше сто?ть полтинник, полтинник прогон?в на коня та ц?лковий тоб? за труди ? безпокойство».

Казак, видимо, остался доволен результатом мировой, дружелюбно попрощался с нами, а наш подводчик шутливо кричал ему вдогонку: «Так гляди ж – випий за нас чарку гор?лки, а ми закусим за тебе в степу гусаком!»

Вечером в степи на ночлеге гусь был ощипан, и в дорожном ведре сварен «кулеш с гусаком». Все с аппетитом ели и хвалили вкусного гусака: «Ну, хоч ? дуже дорогий гусак, так ? дуже скусн?й! Дяку?мо охотника на гусака!» Охотник неохотно улыбался, потому что ему одному пришлось истратить два рубля за удачный выстрел. Это был поучительный для него штраф...

Дорога вела нас к границам Старолинейного казачьего войска, составленного в то время из двух частей: из крестьянских селений, обращенных в казачьи станицы, и из принудительно водворенных на Кубани донских казаков с примесью казаков Екатеринославского казачьего войска. Далее по направлению к Ставрополю шли уже крестьянские селения, в которых я не видел ни длинных навыпуск косовороток, ни неуклюжих лаптей. Крестьяне носили казачьи костюмы и вели себя по-казачьи. Это действительно были казаки, обращенные в крестьян. Тут осели хоперские казаки из Воронежской губернии и из северной части Донщины. У меня не осталось никаких воспоминаний об этих местах в ту поездку.

Таким образом, я ехал в город Ставрополь не только годным для учения учеником, как ехал когда-то в Екатеринодар. У меня в это время наметились уже определенные взгляды на казачество как на нечто свое, цельное и отличное от остальных местностей России краевое обособление, и копошились в голове представления о разладе и несоответствии между царским режимом центрального правительства и демократическими порядками родного казачьего войска. Я не только склонен был так мыслить, но и мыслил уже в этом направлении.

Партнеры: