Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 18. Общие черты Кавказской духовной семинарии.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XVIII

Общие черты Кавказской духовной семинарии

Кавказская духовная семинария представляла собой тип среднего учебного заведения в духовном ведомстве, со специальным назначением приготовлять и воспитывать молодое поколение к несению церковных служб. В ней получали образование так называемые в просторечии «ученые священники», то есть окончившие в ней курс молодые люди. Название «ученые священники» указывает на то, что, значит, были и неученые священники, не получившие семинарского образования. В некоторых местах они встречались еще, как, например, на моей родине в бывшем Черноморском казачьем войске. Кавказская духовная семинария была епархиальным учебным заведением, а в епархию входил весь Северный Кавказ, три провинции: Ставропольская губерния и две казачьи области – Кубанская и Терская, с прилегавшими ко всем трем провинциям краями кавказских горцев с южной стороны и калмыков и трухмян – с северо-восточной. В Черномории еще существовал старинный христианский обычай выборного духовенства. Громады, или станичные общества, выбирали из своей среды наиболее грамотных и морально безукоризненных лиц и с приговором общины посылали их к архиерею для посвящения на церковную службу. Избранники начинали свое служение большей частью с низов церковного клира – пономарями и дьячками. Но безукоризненным поведением, усердием в служебной деятельности и самообразованием достигали того, что архиерей возводил их в диаконов и священников. И вот таких священников, диаконов и дьячков в то время было еще много. Кроме Черномории, они встречались и в других местах обширной кавказской епархии, и их особенно ценило население как своих выборных духовных отцов.

Но именно в то время духовные семинарии были приспособлены к общей системе образования в государстве. Семинаристам, окончившим курс общеобразовательных, или светских, наук в первых двух отделениях, или классах, – риторическом и философском – дано было право поступления в высшие светские учебные заведения – в университеты, институты и в разные специальные заведения. Третье отделение, или богословский класс, проходили те семинаристы, которые поступали в священники или продолжали образование в духовных академиях. Эти изменения или, правильнее, улучшения в системе духовного образования ослабляли, конечно, ряды духовенства, отвлекая лучшую и наиболее активную молодежь в светские учебные заведения, но они же способствовали общему подъему в среде этой молодежи, увеличивая и контингент вообще наиболее активных и мыслящих семинаристов. При поступлении в семинарии молодежь шла с новыми повышенными потребностями в образовании и развитии, под влиянием новых повышенных взглядов на менявшуюся жизнь и назревшие изменения во взаимоотношениях людей. Одновременно произошли радикальные изменения и на верхах семинарии, в среде семинарского учебного персонала. В год моего поступления в семинарию из Казанской духовной академии присланы были три молодых профессора, принесшие с собой новые веяния гражданского и политического характера в душную атмосферу отживавшего царского неограниченного режима. Эти молодые и авторитетные для семинаристов вестники высших идеальных стремлений произвели радикальный переворот в среде семинаристов. В бурсе началось революционное брожение, менялись взгляды на отношение к неограниченному царскому режиму у наиболее чуткой к свету просвещения и жизненной правде молодежи.

В этот момент перелома в жизни духовенства как на местах служения представителей его, где ученые священники стали заменять неученых в ущерб демократической самостоятельности общин, так и в среде молодежи, пропитанной пока расплывчатыми взглядами на демократизм, поступил и я в Кавказскую духовную семинарию. Тогда в этом учебном заведении существовала еще бурса, или общежитие воспитанников, учащихся за казенный счет, а часть семинаристов жила на вольных квартирах. Семинария мало походила на бурсу, описанную Помяловским, но в основе ее лежал корпоратизм в бурсацком духе. Внутренний уклад жизни и взаимоотношений между всеми учащимися, находившимися в бурсе и вне ее, держался на обычаях и традициях, сложившихся исторически. В этом отношении весь состав учащихся в семинарии представлял собой нечто целое и организованное, преследовавшее свои корпоративные интересы, на основе правил бурсацкой морали в защите этих интересов. Семинаристы строго порицали и при случае карали шпионаж и доносы начальству на учащихся, раз им грозили серьезные наказания за проступки, не выходившие из рамок корпоративных обычаев и правил; не допускались даже жалобы начальству во многих случаях за причиненные обиды и оскорбления; требовалось сохранение в секрете бурсацких тайн; дозволительными считались некоторые предосудительные шалости и введение в заблуждение инспекции; но строго также порицались и неблаговидные поступки семинаристов как в своей среде, так и вне ее. Что касается прохождения курса наук в семинарии, то каждый семинарист мог поступать так, как ему заблагорассудится.

По раз заведенному порядку, через каждые два года три низших духовных заведения – Ставропольское, Черноморское и Владикавказское – поставляли учащихся в Кавказскую семинарию. Ставропольское училище было общим для всей Кавказской епархии и прилегавших к ней инородческих местностей, из которых одиночками и в небольшом числе поступали в семинарии дети калмыков и кавказских горцев, особенно осетин. В Ставрополе обучались дети преимущественно духовенства крестьянских селений из Ставропольской же губернии, а в училищах областей Кубанской и Терской учились дети духовенства казачьего. Каждое учебное заведение имело свои, хотя и незначительные особенности. В Ставропольском, центральном в епархии училище была бурса, а в училищах духовенства казачьего этой организации не существовало, причем Черноморское училище было войсковым, строго казачьим по составу учащихся. Одним словом, каждое из трех училищ давало семинарии свои обособленные кадры, которые жили, обучались и воспитывались при различных условиях существования местного населения, что налагало некоторые особенности и на состав учащихся.

Таким образом, прежде чем организоваться в единый риторический класс, съехавшимся из разных мест новичкам предстояло ознакомиться между собой, а взаимное ознакомление, естественно, вызывало учет сил. По примерам прежних лет, центральным пунктом этого учета служило предварительное выяснение вопроса о том, кто из трех первых учеников займет первое место в списке риторического класса. Этим интересовались и сами новички, и учебный персонал семинарии. Я не помню отчетливо, с каким настроением лично я относился к вопросу о месте первого ученика. Думается, что я желал занять это место и в семинарии, но кажется также, что особого рвения в этом отношении я не проявлял. Раньше, до поступления в семинарию, я придавал больше значения раз намеченной мной цели учиться, чтобы быть ученым и писателем, чем погоне за первым местом из тщеславия. Первое место давалось мне как-то само собой. Так же я настроен был, вероятно, и при поступлении в семинарию. Но в этом случае я попал в особое положение именно как первый ученик. Силой обстоятельств я поставлен был в конкурирующее положение с двумя другими первыми учениками. Мои товарищи по училищу поощряли меня в конкуренции словами: «Покажи им!» Другими словами, вели так дело, чтобы наше Черноморское войсковое училище стояло на первом месте в состязании.

Дело в том, что первый ученик в духовных учебных заведениях был фигурой, с которой соизмерялись остальные ученики курса. При составлении общих списков всего курса основой его служили обыкновенно баллы за знание наук проходимого курса и письменные работы. Но для первого ученика, особенно посылаемого в семинарию, в соображение брались сверх того его способности, степень самостоятельности в мышлении и уменье владеть пером. Точно так же смотрел и учебный персонал семинарии на первого ученика, заранее подбирая кандидатов для посылки в духовную академию и близких к нему по способностям и развитию воспитанников для местных нужд, для педагогической деятельности в училищах, для миссионерской деятельности в среде инородцев и прочего.

В год моего поступления в семинарию первыми учениками были: я – в Черноморском училище, Евгений Победоносцев – в училище Ставропольском и Карп Руденко – во Владикавказском. По возрасту мы были однолетками, но по степени подготовки в семинарию различались как объемом приобретенных знаний, так и общим развитием. По странному стечению обстоятельств, мы все трое принадлежали к казачьему духовенству: я – к Черноморскому войску, Победоносцев – к Хоперскому, а Руденко – к Терскому, но я был форменным казаком, состоял в казачьих семейных списках и обязан был нести казачью строевую службу в случае оставления службы по духовному ведомству, а Победоносцев и Руденко не имели такой связи с казачьими войсками. По этой причине, вероятно, они не имели таких точных и интересных, как у меня, представлений о казачьих общинах и их деятельности. Вообще их не интересовали так вопросы местной казачьей внутренней политики, как меня, и по закалу они не дышали таким казачьим духом, как я. Я твердо уже знал, как центральное правительство обходило казаков при реформах и обирало их при снаряжении на службу. Но силой обстоятельств мы все три попали в положение конкурирующих особ на первое место.

В ожидании, кто же из нас троих займет первое место воспитанника в риторическом классе, между семинаристами велись споры и разговоры, делались разного рода предположения и догадки. Питомцы каждого училища стояли обыкновенно за своего кандидата. В результате расценки каждого кандидата-новичка, в семинарии пришли к следующим общим выводам относительно шансов на первое место: ставропольский кандидат Евгений Победоносцев был ниже двух остальных по составлению письменных работ, так как два его товарища писали лучше, чем он, сочинения, но Победоносцев владел хорошим басом и артистически пел, в чем слабы были два остальных кандидата; терский кандидат Руденко все время состоял первым учеником в училище и лучше всех своих товарищей писал сочинения; я хотя и не  был с самого поступления в училище первым учеником, но зато крепко сидел на первом месте в остальное время, и, главное, не только писал лучше всех товарищей сочинения, а написал такое сочинение о войсковом казачьем празднике по случаю покорения Западного Кавказа, что, по отзыву учителей и самого смотрителя училища, эту работу полностью можно было напечатать в любой газете. Эта заключительная оценка не давала, конечно, твердых оснований для решения вопроса, кто же из нас будет первым учеником, но большинство новичков было на моей стороне, так как я был признан первым по составлению письменных работ, что вообще  высоко ценилось в семинарской среде.

Вопрос о месте первого ученика был единственной общей темой разговоров, интересовавшей в первый раз соприкоснувшуюся из трех училищ молодежь. Других тем в таком же роде не существовало, что свидетельствовало об общем низком уровне развития большинства поступавших в семинарию. Одновременно живее, однако, завязывались личные знакомства и связи между отдельными семинаристами. Я сразу же подружился с Костей Коваленко, возбудившим у меня глубокую симпатию личными своими качествами, но с другими товарищами Ставропольского и Владикавказского училища я близко не сходился. Мне казалось, при соприкосновении с ними тридцать первый ученик Ставропольского училища стоял по своему развитию не ниже первых и вторых учеников всех трех училищ Кавказской епархии.

Слабо также складывались группы новичков, преследовавших какие-нибудь общие цели. Совсем не было объединения на почве повседневных общений между тремя классами всех учившихся в семинарии: риторы не спаялись еще как следует между собой, филоны держались как-то свысока и особняком от новичков, а к богословам, казалось, трудно было даже подходить, ибо эти не юноши, а мужи дер­жали себя серьезно и недоступно как кандидаты в священники. Да и самая область интересов у этих будущих священников была не с руки риторам. У многих богословов были уже свои или на примете невесты, некоторые мечтали не просто о девушках, а о невестах «с закрепленным местом» за ними. В то время старые священники передавали  свои священнические места тому студенту семинарии, как называли окончивших курс наук семинаристов, который женился на его дочери. Вот эта передача прихода и церкви вместе с дочерью в жены старым «батюшкой» молодому священнику и называлась закрепленным за невестой местом. Одним словом, у богословов стояли на первом плане свои реальные цели, не имевшие ничего общего с вопросами науки и с увлечениями идеальными перспективами в области свободного мышления. Философы, находившиеся, в силу учебной системы, на высшем этаже изучения наук и философских учений, считали риторов не доросшими еще до этой степени развития. А риторы только начинали еще объединяться и ко всему незнакомому присматриваться.

Тем не менее в каждом классе были представители пытливой мысли и повышенных идейных настроений, которые своими занятиями и знаниями в области науки и особенно в текущей литературе находились на особенном счету в общей массе семинаристов. Они были передовыми людьми в их среде, сторонниками широкого просвещения и лучшими информаторами в области литературы, интересуясь не столько семинарской мудростью в форме обязательного изучения специальной литературы и трудов, необходимых для деятельности духовенства, сколько светской наукой. Эти передовики были усердными посетителями Ставропольской публичной библиотеки, черпая там всевозможные источники знаний. Около этих ревнителей просвещения и свободной мысли группировались и те новички, у которых ярче, чем у других, загорались идеальные стремления в области этики и моральных взаимоотношений между людьми.

В таком состоянии находилась в то время Кавказская духовная семинария. От прошлого существования и систематической практики в этом учебном заведении меня поразила и нравилась одна лишь ритуальная сторона в бурсе. Мне живо помнится то обаятельное настроение, которое охватило меня, когда я в первый раз услышал в церкви мощное и стройное пение в двести голосов семинаристами «Св?те тихий» во время всенощной или «Верую во единого Бога» во время литургии. Пели семинаристы всегда так умело и с воодушевлением, что со стороны казалось, что эти чисто эстетические аккорды свидетельствовали о тесном единении семинарской братии. В действительности же такого единения не было. Жизнь семинаристов слагалась из более сложных и глубоких процессов в направлении изменений прежнего семинарского уклада и порядков. В когда-то единой и крепкой по организации семинарской бурсе началась дифференциация и расслоение целого на части. Кавказские семинаристы делились и обособлялись в особые группы, большинство их шло по торной исторической дороге служения в церкви, а в меньшинстве выделилась особая группа новаторов, охваченных общим течением прогрессивной мысли и моральных идеалов.

Партнеры: