Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 21. Вне бурсы на работе в иной среде.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XXI

Вне бурсы на работе в иной среде

Смерть Кости, которого я горячо любил и жил с ним душа в душу, несколько повлияла на изменение моего обычного образа жизни. Обыкновенно занимался ли я подготовкой уроков по предметам семинарского курса или усердно читал книги и журналы, я не отрывался от занятий во все свободное время и почти не ходил на прогулки, как делали это другие воспитанники. Собственно учение в семинарии давалось мне легко, без значительных затрат  времени. Я хорошо владел латинским и греческим языками, а по остальным предметам многое усваивал на предварительных уроках профессоров. Для чтения книг и журналов поэтому у меня оставалось достаточно свободного времени. Вместе с Костей мы всегда интенсивно работали. Когда же его не стало, первое время я не мог работать, как прежде. Чувствовалось, что мне чего-то недостает, и временами на меня нападала тоска. Чтобы ослабить эти тяжелые минуты одиночества, я, по примеру товарищей, начал ходить с ними на прогулки, которые не воспрещались бурсакам в послеобеденное время.

Мы гуляли обыкновенно на Воробьевке и по ближайшим от семинарии улицам. В одну из таких прогулок группой в несколько человек с нами встретился какой-то важный чиновник в широком суконном плаще с красной подкладкой и в большой военной фуражке с красным околышем. Поравнявшись с нами, он спросил:

– Вы семинаристы?

– Семинаристы, – раздалось несколько голосов.

– Ну, вот и прекрасно. Я ведь тоже учился в духовной семинарии и, значит, не ошибся, увидев вас. Рыбак рыбака, – говорил он, улыбаясь, – видит издалека. А мне надо видеть семинаристов. Надеюсь, не  будете в претензии, если я остановлю вас на несколько минут, чтобы поговорить с вами?

– Нет! Мы ведь гуляем, – ответил кто-то из семинаристов.

– Видите ли, господа, – продолжал чиновник, – мне нужен такой семинарист, который хорошо знал бы латинский и греческий языки. Ведь у вас, наверное, найдутся такие знатоки древних языков?

– Найдутся, – раздались голоса.

– Как же мне увидеть кого-нибудь из них и непременно самого хорошего знатока, чтобы поговорить с ним? – спросил нас чиновник.

– Вот он хорошо знает греческий и латинский языки, – указали на меня товарищи.

Чиновник внимательно взглянул на меня и спросил:

– Вы знаете эти языки?

– Знаю, – ответил я, – так, как требуется у нас в семинарии.

– Свободно переводите на русский язык Цицерона и Ксенофонта по-гречески и умеете составлять оккупации на латинском языке? Так? – переспросил он меня.

– Так,  – ответил я.

– Да он у нас первый ученик в классе, – поддержали меня товарищи.

– Прекрасно. Но ведь у вас в семинарии читают греческий текст по Рейхлину, а не по Эразму, как в гимназии. Хотя это и не Бог весть какая трудная штука, а вам надо выучиться читать и по-эразмовски? – заметил он как бы вскользь, глядя на меня вопросительно.

– Я читаю и по Рейхлину, и по Эразму, – заявил я.

– Прекрасно. Это для меня кстати, – заговорил он. – А в каком вы классе состоите сейчас?

– В риторическом, – ответил я.

– В ри-то-ри-чес-ком?! – повторил, растягивая слоги, чиновник, видимо, с некоторым разочарованием. – Это для меня как будто не совсем подходит. Мне, видите ли, нужен воспитанник из высших классов, если не из богословского, то в крайнем случае из философского класса.   Согласитесь, ведь богословы знают древние языки лучше, чем риторы? Не правда ли?

Но тут вместо ответа раздался дружный смех всех моих товарищей, и я не знал, что сказать в свою защиту.

– Что вас так рассмешило? – с изумлением обратился чиновник к смеющимся семинаристам.

– Да ведь он у нас, – объяснили мои товарищи, – самим богословам пишет по-латыни оккупации и исправляет их греческие упражнения по их просьбе. Профессора хорошие отметки ставят на этих оккупациях и упражнениях.

– Правда? – обратился с живостью ко мне чиновник.

– Случается, что в этих работах я помогаю и богословам, – скромно ответил я чиновнику. – Я еще в духовном училище хорошо знал древние языки.

– Ну, так нечего больше и говорить мне с вами, – заметил чиновник. – Мне нужен репетитор по латинскому и греческому языкам для сына, который учится в гимназии, да и вообще следить за его занятиями. Согласны вы заниматься с моим сыном, он способный у меня мальчик и не лентяй?

– Согласен, – коротко ответил я.

– Раньше вы репетировали кого-нибудь? – осведомился чиновник.

– Нет, никого не репетировал, – ответил я, – но когда был авдитором в училище, то учил подавдиторных мне товарищей, и они хорошо отвечали учителям.

Чиновник с веселым видом сказал всем семинаристам: 

– Не ожидал я, что сегодня так счастливо встречу вас и найду для моего сына учителя. Мне хотелось именно с самими семинаристами поговорить по этому поводу. 

Так как наступал уже полный вечер, то он пригласил меня прийти к нему на следующий день после обеда, чтобы окончательно условиться. Сообщив мне адрес его квартиры и пожав всем нам руки, он направился в город, а мы пошли в противоположном направлении, в семинарию.

В тот же вечер все в бурсе уже знали, что меня пригласил какой-то чиновный туз репетировать его сына. Многие позавидовали. Это был редкий и чуть ли не первый случай приглашения семинариста для репетирования гимназиста. Семинария и гимназия разнились по программам и системам образования учащихся, а сами гимназисты и их учителя несколько свысока относились к семинаристам. Бурсаки в семинарии с нетерпением ожидали следующего дня, чтобы узнать, чем окончатся мои переговоры с чиновником, пригласившим меня репетировать его сына. С тревогой и я ожидал этого решительного момента, боясь, как бы не раздумал чиновник и не заменил меня гимназистом. Вчерашнее приглашение закончилось, однако, для меня самым благоприятным концом.

Когда на следующий день в три часа после обеда явился я по данному мне адресу в город, то на указанной квартире меня встретил прилично одетый лакей, или камердинер, и сказал, что барина нет дома, но что он скоро придет и приказал ему принять меня. Я был введен в довольно обширный и прекрасно обставленный зал. Мне было восемнадцать лет, но я ни разу не находился еще в таком бьющем в глаза помещении и обстановке. Все поражало меня здесь – и два огромных, в блестящей фольговой оправе, расположенных одно против другого зеркала, и массивный, с вышитыми атласными подушками диван, и большой лакированный стол, покрытый тяжелой дорогой, с бахромой скатертью, и высокие красивые кресла, и стоявший в углу с приподнятой крышкой рояль, и ярко нарисованные в позолоченных рамах картины, висевшие на стенах, и обилие цветов в вазах на разных местах. Я примостился на ближайшем к двери стуле и с любопытством рассматривал эту дивную для меня обстановку. Может быть, в магазинах я видел многие из этих предметов, но там они не производили такого сильного впечатления, как здесь, в хорошо приспособленном для них помещении и в симметричном сочетании. Меня несколько смущало то обстоятельство, что я попал в такую обстановку, в которой никогда еще не жил. «Как мне держать себя с хозяином такого роскошного помещения, когда он зайдет сюда?» – поставил я себе вопрос и решил не торговаться с ним за репетирование его сына, а заниматься так, сколько он найдет нужным, лишь бы он заплатил мне за мои занятия. Мне невольно припомнилось, как, будучи смотрителем больницы на жалованье, с квартирой, столом и подчиненным мне персоналом из фельдшера и кухарки, я очутился в конце концов без копейки в кармане и с голодным желудком. Сильно хотелось мне осуществить мою заветную мечту – заработать хоть немного денег и помочь любимой матери. Ни о чем другом, кроме этой радовавшей меня мечты, я не думал и не  соображал. Все сделаю и перенесу, думалось мне, лишь бы заработать денег для маменьки.

Скоро пришел домой хозяин квартиры. Он вошел ко мне в военной тужурке и держал себя запросто, как мой знакомый.

– Ну что, – заговорил он, пожимая мне руку, – будем учиться по-гречески и по-латыни? Не раздумали? Когда, в какие часы вы будете заниматься с моим сыном и по сколько часов в день?

Мне почудилось, что Аркадий Львович (я спросил его имя и отчество) гнет условия занятий в крутую сторону, но я быстро овладел собой и ответил:

– Я буду приходить к вам из семинарии в три часа после обеда и заниматься с вашим сыном столько, сколько потребуется времени, чтобы он выучил заданные ему в гимназии уроки; если же я замечу, что он слабо знает склонения, спряжения и вообще грамматику, то исподволь понемногу стану подгонять его. Так я занимался с подавдиторными товарищами в училище.

– Именно, – заметил Аркадий Львович. – Вы правильно рассуждаете. Ну, значит, вы сами будете и решать, сколько времени и чем вы будете заниматься с Алешей. Он у меня мальчик послушный и старательный, но беда в том, что в начале курса по древним языкам учителя гимназии плохо заправляют учащихся в грамматике, и из-за этого упущения он никак не может теперь, пройдя всю грамматику, выбраться из нижних рядов списка и попал уже в число недоучек. Вы правильно сказали, что надо подогнать его в знании грамматики.

– Когда я позанимаюсь несколько дней с ним, тогда я сообщу вам, каких знаний у него не хватает, тогда видно будет, на что придется больше всего налегать.

– Именно, – произнес снова Аркадий Львович. – Я согласен с вами. Теперь прямо и откровенно скажите вы мне, какую плату вы желаете получить за ваши труды с моим сыном?

– Не знаю, – коротко отрезал я чистосердечно.

– Вот тебе и раз! – воскликнул Аркадий Львович, громко и весело рассмеявшись. – Вы не знаете, и я не знаю. Как же нам быть? Все-таки нужно условиться, чтобы вы знали свое, а я свое. Ну, положим, в какие сроки я буду платить деньги вам за уроки – за несколько дней или помесячно?

– Как вам будет удобнее, хоть и помесячно, – ответил я.

– Это хорошо для меня, помесячно и я получаю жалованье, – глядя на меня, с улыбкой говорил Аркадий Львович, – а чтобы было хорошо и для вас, пусть будет так: когда потребуются вам деньги, то вы скажите мне и я немедленно вам заплачу и даже вперед дам в случае нужды. Согласны?

– Согласен, – ответил я, убежденный словами Аркадия Львовича и тоном его деловой речи, что он не поступит со мной так, как поступил смотритель духовного училища в Екатеринодаре.

– А все-таки скажите, какую плату вы желали бы получить за ваши труды? – настаивал Аркадий Львович.

– Не знаю, – снова я чистосердечно сознался. – Назначайте такую, какую платят репетиторам в гимназии.

– Правильно, – с улыбкой говорил Аркадий Львович. – И я так думал. Я буду платить вам по пятнадцать рублей в месяц. Такую плату, как говорили мне, получают большей частью и гимназисты за репетирование – по полтиннику в сутки. Согласны?

– Согласен, – ответил я в третий раз.

– Ну и быть по сему, – шутливо закончил Аркадий Львович. – Теперь хоть и контракт можно составить.

– Как контракт? – с тревогой спросил я. – Зачем?

Аркадий Львович, заметив, очевидно, мою тревогу, громко рассмеялся.

– Про контракт я в шутку сказал. Знаете ли вы, кто я? – спросил он меня.

– Не знаю, – ответил я.

– Я – интендант, – заявил он. – Служу по такой части, что приходится часто составлять контракты. Нам с вами не нужен контракт. Достаточно сговориться и точно условиться на словах. Вы семинарист и бурсак, и я когда-то был семинаристом и бурсаком. В мое время ни один порядочный бурсак не обманывал товарища, а коли брался за какое-нибудь дело, то так исправно выполнял его, что больше сделанного не требовалось. Думается, что и у вас так поступают порядочные бурсаки.

– Так, – подтвердил и я.

– Я это заранее знал, – продолжал Аркадий Львович, – и когда увидел вас с товарищами на улице, то после разговора убедился в этом. Я вам расскажу, почему я искал для моего сына репетитором семинариста, а не гимназиста. Мне говорили, да и сам я отчасти убедился в том, что семинаристы основательнее, чем гимназисты, знают древние классические языки, а главное, гимназисты высоко нос дерут и зазнаются перед семинаристами. Сын мой не успевает в прохождении гимназического курса, главным образом, по древним языкам, и когда директор гимназии сказал мне, что моему сыну нужен репетитор, и указал на своих учителей и знающих гимназистов, то, поблагодарив его за совет, я тогда же решил пригласить репетитором семинариста, а не гимназиста, и вот почему. В гимназии много репетиторов, репетируют и гимназисты из высших классов, и учителя. Стоя близко к гимназии, они сумеют перетащить моего сына в следующий класс. Иначе их и не рекомендовало бы начальство. Но я хорошо знаю, что патентованные начальством репетиторы все свое внимание обращают на перетаскивание репетируемого ученика из класса в класс, а не на обогащение его солидными знаниями. Поэтому мне и заблагорассудилось найти репетитором своего брата семинариста и притом такого, которого рекомендовали бы его товарищи, а не благоволившие к разным лицам начальники. Вот в виде пробы я атаковал вас на улице, увидев целую группу семинаристов. Проба моя, я уверен, удалась, и я не понесу ошибки. Скажу и вам для ваших соображений, что и вы не ошибетесь в моем сыне. Сейчас я познакомлю вас с ним.

– Алеша! Алеша! – закричал он. – Иди сюда!

На зов явился к нам мальчик лет двенадцати или тринадцати, в гимназическом мундирчике, чистенький, свеженький, краснощекий и хорошо упитанный, и, поклонившись, слегка шаркнув ножкой мне, пытливо посмотрел на отца.

– Зачем, папа, ты позвал меня. Я ведь учил урок на завтра, – проговорил он.

– Вот видите, он сам учится, – сказал мне Аркадий Львович. Обратившись затем к сыну, он продолжал: – Я тебе, Алеша, не сказал раньше, чтобы внезапно порадовать тебя. Я пригласил тебе на помощь учителя. Вот он, – указал он на меня. – Получай его, как красное яичко, – он рассмеялся и заразил меня и сына своим смехом. – Ты будешь называть учителя Федором Андреевичем, а он тебя – Алешей. Вот вам и все, что меня касается.

Я пожал руку моему ученику и сказал ему:

– Я, Алеша, не настоящий учитель, а и сам еще учусь, и буду вам помогать, а вы будете спрашивать меня о том, чего вы не знаете или что вам будет трудно даваться.

– О! – воскликнул мой ученик. – Я люблю спрашивать и расспрашивать. Если вы будете мне рассказывать и объяснять то, о чем я буду спрашивать вас, то я буду наилучше учиться. Вот папа все объясняет мне, и тогда я хорошо учусь, а когда он рассердится и не объясняет, тогда и учиться не хочется.

– Ах ты, изменник! – воскликнул Аркадий Львович. – Зачем же папу ты головой выдаешь? – и он весело рассмеялся.

– А ты ж требуешь, чтобы я говорил только правду, – ответил Алеша.

– Да, ты прав, Алеша, и правильно меня понимаешь, – заговорил серьезно Аркадий Львович, – и хорошо поступаешь. Но мы так заговорились, что мне, кажется, тут не место. Может быть, я тут лишний для вас, и вы сами сговоритесь, когда и чем вы займетесь, а я уйду по своим делам. Ах, нет! – спохватился он. – А где, в какой комнате вы будете заниматься? Если твоя, Алеша, комната окажется тесной или неудобной, то вы можете заниматься в моем кабинете.

– А ты где тогда будешь писать и на счетах костяшками щелкать? – возразил сын.

– Да ведь после обеда я редко занимаюсь в кабинете, – сказал Аркадий Львович. – Меня ваши занятия не особенно стеснят.

Поняв, что Аркадия Львовича все-таки стеснит уступка кабинета под классную комнату, я, со своей стороны, просил его предоставить нам с Алешей разрешение вопроса о месте для занятий. Аркадий Львович охотно согласился с этим.

К моему удивлению, опасения Аркадия Львовича о тесноте Алешиной комнаты были напрасны. Сравнительно с другими она была небольшой, но для наших занятий просторной и удобной. В ней были удачно размещены одинарная кроватка, небольшой изящный диванчик, большой продолговатый письменный стол, приличная поместительная этажерка для книг и четыре венских стула. Для нас двоих достаточно было одного стола и двух стульев. Вдобавок комната была изолирована, ни мы другим, ни нам никто не мог мешать. «Вот в такой комнатке пожить бы мне», – невольно мелькнуло в моей голове соблазнительное желание при сравнении ее размера, света и прекрасной обстановки с тем убогим номером, в котором я помещался в бурсе.

– А у вас, Алеша, – обратился я к своему ученику, – такая прекрасная комната, что лучше и удобнее ее и не требуется для наших занятий.

– Правда? – весело заговорил мой ученик. – Я к ней очень привык, и в ней мне приятнее заниматься, чем в кабинете папы.

На этом мы и порешили и подсели на двух стульях к просторному столу, на котором Алеша разложил свои учебники и учебные тетрадки, а я ознакомился с ними. Просматривая учебники, в числе которых некоторые я увидел в первый раз, я подробно расспросил Алешу, что было пройдено по греческому и латинскому языкам в его классе, и при этом предварительном знакомстве мне ясно было уже, в чем мой ученик был слаб. Он прошел уже азы грамматики – и греческую, и латинскую – и не знал как следует ни склонений, ни спряжений, ни разного рода мелочей и даже таких, как согласование существительных с прилагательными в родах и падежах. Уроки на следующий день были незначительные, и по истории и географии он сам легко справился. Но по латинскому языку была задана на дом небольшая письменная работа: нужно было перевести с русского на латинский язык несколько отрывочных предложений в пять и шесть слов каждое. Работа эта заняла не менее часа времени и показала мне, насколько освоился с латинским языком мой ученик и в каких областях пройденного курса по этому языку он сильно «хромал». Ученик мой совершенно не понимал, с какой целью даны были для перевода русские изречения, и, переводя их в русской конструкции, путался в падежах имен существительных и прилагательных, и особенно во временах и наклонениях глаголов. Когда же я в одном предложении глагол, стоявший в средине фразы на русском языке, перенес в конец по латинскому переводу, то Алеша начал доказывать мне, что этого нельзя делать у них в гимназии и что за это учитель поставит ему «цур», то есть самую низкую отметку – единицу. Я объяснил ему, что учитель не сделает этого, так как в латинском языке расстановка слов – конструкция – иная, чем в русском языке, и сказуемые в глаголах ставятся обыкновенно в конце фразы.

– Вы сказали «конструкция»? Что это такое? – с живостью спросил мальчик.

Я объяснил ему, что конструкция значит расстановка, строение  слов в речи, и Алеша зачастил: «Конструкция, конструкция» – стараясь заучить его. Чтобы еще больше запечатлеть ему латинскую конструкцию в коротких фразах римских писателей Цицерона, Тацита,  Вергилия, Ливия и других, я взял лексикон Крониберга и нашел в нем несколько коротких фраз, напечатанных на латинском и русском наречии, в которых стоявший впереди или в середине русской фразы глагол переходил в латинской речи на конец. Алеше показалось это как бы фокусом, и он начал с усердием перелистывать лексикон, отыскивая в глаголах новые примеры.

После занятий Аркадий Львович пригласил меня на чай и познакомил со своей супругой, чопорной и бонтонной дамой, державшей себя важно и серьезно. Я почувствовал некоторую неловкость и стеснение при ней. Но мой ученик успел так расхвалить меня, что и его казавшаяся малодоступной мамаша отнеслась ко мне с заметной теплотой и заботливо угощала меня чаем и сладкими печеньями.

– Мама! Папа! – восклицал Алеша с воодушевлением. – Я знаю уже латинскую конструкцию!

– Ну, брат, – охлаждал его отец, –  ты через край, кажется, хватаешь!

– Знаю конструкцию, – решительно заявил Алеша. – Вот спроси Федора Андреевича. Я умею уже в лексиконе разыскивать ее.

Я рассказал, как Алеша живо заинтересовался построением коротких латинских фраз с глаголами в хвосте и с каким увлечением он возился с толстым лексиконом Крониберга.

– Я и без вас, Федор Андреевич, буду подыскивать в лексиконе глаголы на конце, – обещал он мне.

Отец и мать были очень довольны моим дебютом, видимо, благотворно повлиявшим на их сына, и на следующий день пригласили меня прямо к обеду, узнав от меня, что бурсаки могут не посещать столовой. На следующий день я узнал, что первый же мой урок с Алешей неожиданно дал такие блестящие результаты, какие и во сне мне не снились. Едва я показался на пороге квартиры Аркадия Львовича,  как ко мне со всех ног мчался Алеша с криком: «Федор Андреевич! Я пятерку с плюсом получил за конструкцию».

Действительно, и мне повезло, благодаря случайно, но благоприятно сложившимся обстоятельствам. В гимназии учитель в классе первым спросил Алешу, и он ответил урок так бойко и безошибочно, что и учитель, считавший его малоуспевающим и отсталым учеником, стал в тупик. Когда же он заглянул в письменную работу Алеши, то на весь класс заявил: «Ну, брат, ты или схурил у кого-нибудь свои оккупации, или у кого-нибудь купил за деньги». Но Алеша обстоятельно объяснил учителю, что глаголы на конце фразы ставят все знаменитые латинские писатели – и Цицерон, и Тацит, и Вергилий.

– Да откуда ты узнал Цицерона, Вергилия и Тацита? Ты их разве читал? – спрашивал Алешу, по его рассказу, учитель.

– А я ему так и козырнул: «Читал!» – говорю. «Где ж ты, – говорит он, – читал их?» – «В лексиконе, – говорю, – Крониберга!» Как сказал я ему это, учитель на весь класс захохотал, а за ним все ученики. Думали, дураки, что я чушь несу. Мне просто обидно стало. А я нарочито и лексикон принес в класс, чтобы показать ученикам. Стою я и машу лексиконом, а они все смеются. Но как только стих смех, я говорю учителю: «Вот, что написано в лексиконе, – и показываю учителю подчеркнутые мной карандашом места. – «Сiс», – говорю, – а в начале лексикона в объяснениях сокращений против «Сiс» напечатано «Цицерон», против «Тас» – «Тацит», а против «Virg» – «Виргилий». Разве я неправду вам говорил, что вы надо мной смеетесь?» – спрашиваю я учителя. Тут уж и учитель меня понял и говорит мне: «Занимайся и в другие разы так основательно, а за твой ответ урока и оккупацию я тебе поставлю пять с плюсом». И поставил, а ученики и язычки прикусили, – торжественно заключил свой рассказ Алеша.

Алеша точно передал учителю все то, о чем я ему говорил, и учитель убедился, что он действительно занимался и с лексиконом Крониберга возился, а чтобы поощрить его, наградил двумя пятерками, да еще с плюсами. Смеялись до слез отец и мать Алеши и я, слушая его рассказ. Особенно доволен был отец. «Скажу я тебе, Алеша, то же, что сказал тебе учитель в гимназии: учись латыни так, как начал ты учиться с Федором Андреевичем, да и других предметов не забывай. Я буду тобою радоваться и уверен, что ты хорошо окончишь гимназию, а потом и университет», – напутствовал он сына. Мать крепко обняла Алешу и нежно целовала его, а мне глубоко в душу проник не столько случайный успех Алеши и мой, сколько немая сцена матери с сыном.

Отец не ошибся в сыне. Алеша не с усердием, а с увлечением взялся за изучение латыни, не забывая, по совету отца, и другие предметы. Прошло около месяца моих усердных занятий с преуспевающим учеником, и снова отец и мать чествовали учителя и ученика торжественным обедом. У меня с Алешей завязались самые тесные отношения. Готовя с ним уроки, я сообщал ему все, что сам знал. Способный и хорошо поставленный отцом мальчик поглощал все это, преуспевая в прохождении гимназического курса. Встретив как-то Аркадия Львовича, директор гимназии поздравил его с успехами сына и наговорил кучу любезностей о нем со слов учителей. При составлении нового списка учеников Алеша попал в первый разряд их. Этот акт повышения забракованного раньше учителями ученика и послужил причиной семейного торжества в квартире Аркадия Львовича.

Но не один Алеша двигался вперед, а преуспевал и его учитель в знакомстве с новыми для него жизненными явлениями. В первый раз на своем веку я попал в чуждую для меня среду людей и в их новые для меня условия и обстановку, не имевшие ничего общего с условиями и обстановкой ни нашей казачьей жизни в Деревянковке или даже в Екатеринодаре, ни тем более с житейскими буднями бурсацкого прозябания при скудном пищевом столе и серой полуказарменной бурсацкой обстановке. Несколько раз то Аркадий Львович, то его супруга приглашали меня к себе на обед и два раза на те обеды, которые устраивались для гостей. Эти обеды были для меня совершенно новыми и любопытными картинами незнакомой жизни. Мне особенно бросались в глаза не столько внешняя обстановка в квартире Аркадия Львовича, так поразившая меня в первый день моего посещения интенданта, сколько поступки и отношения действовавших в чуждой для меня среде лиц. Тут, вблизи, в непосредственном соприкосновении с людьми все было для меня новым, невиданным и любопытным – и люди, и их костюмы, и манеры их обращения друг с другом, и привычные им поступки, и времяпрепровождение, и обычные их удовольствия. Гости у Аркадия Львовича были сановные и важные: два генерала, два полковника, один гражданский чиновник, богатый купец-подрядчик, протоиерей и несколько дам – три старых, степенных и седых и шесть молодых, живых, нарядных и веселых. Все гости были одеты в щегольские костюмы: военные мужчины – в мундиры, чиновник –  в вицмундир, купец – в черный суконный сюртук, протоиерей – в шелковую рясу, а дамы – в костюмы, названия которых я не знал, но от их платьев так несло духами, как на хорошем баштане, по моему тогдашнему сравнению, от спелых душистых дынь.

Мне слабо помнятся те впечатления, какие произведены были на меня в первый раз всеми этими лицами, тем более что Аркадий Львович знакомил меня, так сказать, в служебном порядке – называл мою фамилию, с прибавлением «учитель моего сына», и не называл лиц, с которыми он знакомил меня. Но мне смутно помнится, что меня приятно щекотали рукопожатия генералов и полковников, ничем не обнаруживая это мое настроение. Помнится, что после пожатия руки старого генерала, к которому все относились с особенным почтением, у меня в голове промелькнула о собственной персоне фраза: «Вот как я!» Но кроме рукопожатий, никто не сказал мне ни слова. Только один протоиерей, узнав от Аркадия Львовича, что я семинарист, спросил мою фамилию. Когда же я назвал ее, он с живостью спросил меня:

– А тот Щербина, что был митроносцем у отца-ректора, как вам приходился?

– Родным братом, – ответил я дрогнувшим голосом.

– Жаль, жаль покойника, – произнес протоиерей, знавший о смерти моего брата Тимоши. – Талантливый, говорят, был юноша! – сказал он, обратившись к Аркадию Львовичу.

Несомненно, никто из гостей не интересовался мной, но я с огромным любопытством присматривался ко всем, черпая о них кое-какие отрывочные сведения от Алеши. Старого генерала он называл, кажется, начальником дивизии, а другого, помоложе, просто генералом, полковники были полковыми командирами, чиновник служил в акцизном ведомстве, а купец был поставщиком в интендантстве, он приносил папе и маме подарки, как простодушно сообщил мне Алеша. О женском персонале я не спрашивал Алешу, они интересовали меня меньше, чем мужчины, хотя и к ним я отнесся полуиндифферентно при тех немногих сведениях, которые сообщил мне Алеша. Но процедура, которой сопровождался обед, привела меня в недоумение, и не столько своей церемониальностью, сколько казавшимися мне несообразностями в еде, какую мне пришлось в первый раз увидеть.

К обеду гости пришли часов в пять («После обеда», – мелькнуло у меня в голове) и обедать начали еще позже вечером. Сначала гости сидели в зале, а потом перешли в обширную столовую. На средине ее были сдвинуты два больших стола, покрытые скатертями и окруженные креслами и стульями. С одного конца стола на кресле восседала хозяйка, по левую руку от нее поместилась какая-то старая дама, а по правую – старый генерал. От них вдоль стола разместились вперемешку мужчины и женщины, а на противоположном конце стола находился хозяин рядом с протоиереем с одного бока и с величественно державшей себя красивой дамой средних лет – с другого. Меня с Алешей посадили за особым столиком наискось от Аркадия Львовича, чем я особенно был доволен, хотя и чувствовал, что я ненужная спица в этой колеснице.

Размещение гостей за обеденным столом по ранжиру, подмеченное мной, однако, нимало не заинтересовало меня. Совершенно неожиданно для меня мои представления спутало появление блюд. Глядя на длинный стол, за которым восседало двадцать персон, я заранее был уверен, что будет поставлено если не четыре, то три большие миски или супники, из которых гости и будут доставать пищу себе на расставленные глубокие и мелкие тарелки. Несколько раз посматривал я на стол, чтобы увидеть ожидаемые мной миски или супники, пока гости закусывали частью у особого столика с закусками, а частью – в других местах, но супники или миски не появлялись.

Когда же все гости заняли места, я понял наконец, что ни супников, ни больших мисок не будет на столе. Лакеи брали у гостей глубокие тарелки и приносили обратно с супом, а жаркое и другие кушанья разносили на блюдах, и каждый гость или гостья брали с блюд порцию. Ели чиновные гости не по нашему семейному обычаю, как это велось в Деревянковке и вообще в казачьей среде, а их, как малых детей, кормили лакеи в черных фраках и белых перчатках. Вот это и спутало мои впечатления в совершенно новой для меня и незнакомой среде людей чиновных, обеспеченных, сытых и довольных.

Теперь, конечно, трудно передать точно и отчетливо то душевное  состояние, в котором я находился в чуждом для меня сообществе. Но я хорошо помню самый факт моего первого соприкосновения с этими людьми. В восемнадцатилетнем возрасте я был еще пропитан до мозга костей старинными казачьими привычками и бытовым укладом казачьей трудовой жизни. Меня мутил и диссонансом резал факт барской трапезы при помощи лакеев, тем более что в это время я отчасти уже усвоил из книг социалистические взгляды на этого рода явления. Лакеи, да еще в суконных фраках, разряженные барыни с блестящими золотыми украшениями, дорогая мебель и вся обстановка, обилие вин и напитков, вкусные и дорогостоящие кушанья и тому подобное будили внедрившиеся в голову мысли о порабощении и эксплуатации выс­шими классами трудового народа, и в том числе, казачьего населения. Хотя это были примитивные, незрелые и слабо развитые еще мысли и представления, но они были.

С другой стороны, все виденное и подмеченное мной было для меня интересно и любопытно. Меня не только удивляла, но и пленяла роскошная жилищная обстановка, мне нравились прекрасные картины в рамах, висевшие на стенах, обилие цветов и зеленых растений в вазах,  я с восхищением посматривал на огромное пианино, к звукам которого с затаенным дыханием прислушивался, когда дамы садились за этот  гремящий инструмент и извлекали из него то мелодичные, то бурные и громкие звуки. И невольно, само собой, зарождалось и рвалось желание: «Вот в таких бы условиях и обстановке хорошо было бы пожить!» Но особенно заманчивыми казались для голодного бурсака вкусные и сытные блюда богатого барского стола, которыми заботливо услаждал меня и Алешу лакей Аркадия Львовича. Я не помню, разумеется, своих юношеских переживаний, связанных с наслаждением разными деликатесами обильного интендантского стола, но едва ли ошибусь, если скажу, что в этой области наслаждений, наверное, не скрещивались радикальные мысли о гнете и эксплуатации народа с реальными предметами безобидного и соблазнительного потребления вкусной питательной пищи и сладких, до того неизвестных мне лакомств.

Повторяю, смутны и расплывчаты пережитые впечатления и проявления собственного мышления за этот отдаленный в шестьдесят с лишком лет период. Может быть, я не совсем точно передаю некоторые детали, но течение мышления по двум различным направлениям – по радикальному или, пожалуй, революционному,  почерпнутому из книг, и реальному и соблазнительному в смысле использования жизненных благ – твердо удержалось в памяти. В таких случаях и впоследствии я не раз ловил себя на скрещении такой радикальной и морально клеймящей критики явлений и естественных влечений к эстетическим наслаждениям и к возможно полному удовлетворению жизненных потребностей. Меня не прельщали ни генералы и полковники, которым я не без самодовольства пожимал руки, ни сан всеми уважаемого протоиерея, ни сам Аркадий Львович, купавшийся, казалось мне, в добре и довольстве, но яркими красками били в глаза и лезли на внимание те заманчивые жизненные условия, в которых находились эти важные чиновные лица. Поставленной еще в духовном училище задачей учиться и быть ученым-писателем я заранее отмежевал себя от соблазнов привилегированной среды с ее чинами, орденами и патентованным положением.

Я привел немногие вышеизложенные фактические подробности  как первые мои шаги в той среде, на верхах которой через несколько лет потом мне пришлось играть иную, активную и важную роль. Ближе всех я знал Аркадия Львовича, но все-таки мало, этого разумного, уравновешенного и осторожного человека. Аркадий Львович получал образование в духовных учебных заведениях – в семинарии и в академии, и, естественно, тяготел к родственной ему среде деятелей, получивших образование в духовных семинариях и в духовных академиях. Бывший на его обеде протоиерей был, кажется, его товарищем по академии, акцизный чиновник и один полковник были семинаристами. Аркадий Львович и держался к ним близко. Ко мне же он особенно благосклонно относился не только как к семинаристу, но, главным образом, за умелое ведение моих занятий с его сыном. Он часто советовал мне ни в коем случае не поступать в духовное ведомство, а служить в военной или в гражданской службе, в более интересных и незамкнутых в кастовые рамки областях деятельности. О своей службе он не говорил со мной, и кроме того, что я видел на его двух парадных обедах, я не знал ничего ни о его служебной деятельности, ни о жизни его вне домашнего очага и обстановки. Но со мной он держал себя безукоризненно и в высшей степени благожелательно, как только заметил мое усердие в занятиях и пользу, приносимую его сыну. В своей семье он сильно был привязан и к жене, и к сыну, и никогда я не слышал ни одного резкого слова от него по отношению к прислуге. Но особенно он поразил меня, когда сводил со мной окончательные счеты за мои занятия с его сыном.

Занятия с Алешей продолжались непрерывно три месяца, включительно до экзаменов моего ученика и перехода его в следующий класс. Еще два или три раза Аркадий Львович слышал лестные отзывы об успехах его сына и от директора гимназии, и от некоторых учителей. И по мере того, как росли похвалы, росла и моя репутация у Аркадия Львовича и у его супруги. Оба они относились ко мне дружелюбно и заботливо. По истечении каждого месяца я получал без всяких просьб и намеков из рук Аркадия Львовича пятнадцать рублей моего месячного заработка, а мать Алеши в этот день непременно угощала меня прекрасным обедом и соблазнительными сластями. Когда же я пришел за получением денег в последний месяц, после того как мой ученик перешел в следующий класс, меня по-прежнему оставили обедать. После окончания трапезы Аркадий Львович устроил мне сцену, которая сначала сильно смутила меня, а потом в высшей степени обрадовала. Он пригласил меня в кабинет, отпер ящик в столе, где у него хранились деньги, и, глядя на меня, заговорил, улыбаясь:

– А знаете ли, Федор Андреевич, в наши денежные расчеты с вами вкралась большая ошибка...

– Какая? – тревожно я спросил его, не дав окончить фразы.

– На целых двадцать рублей, – ответил он.

– Двадцать! – воскликнул я, и у меня сердце зловеще екнуло. Я подумал, что речь шла о тех тридцати рублях, которые я получил уже за два месяца.

– Да, двадцать, – ответил медленно он, заметив, видимо, мое волнение. – За два месяца тридцать рублей вы уже получили? – произнес он.

– Получил, – еще тревожнее ответил я, в голове мелькнуло какое-то подозрение.

– Мы с вами условились за ваши занятия по пятнадцать рублей в месяц. Так? – продолжал он.

– Так, – прибавил я смущенно.

– А расчет произведен мной неправильно. Я обсчитал вас.

– Вы заплатили мне столько, сколько следовало, – заявил я.

– Вот, в этом-то и ошибка. Вам следовало бы заплатить не по пятнадцать рублей в месяц, а по двадцать пять или, может быть, даже больше. Когда я уславливался с вами, я не знал, какой вы работник, а вы – припомните – положились на меня. Теперь же я знаю, что вы сделали для меня с сыном значительно больше, чем на пятнадцать рублей  в месяц. Поэтому позвольте исправить мою ошибку и пополнить мой недочет. Вот вам двадцать рублей, недоданных за предыдущие два месяца, а вот эти двадцать пять рублей возьмите за последний месяц вместе с благодарностью от меня и от моей жены за ваши заботы об Алеше, которого вы привязали к себе и сделали то, чего я не ожидал и вперед не мог взять в расчет.

– Как же? Как же? За что же? – смущенно я лепетал. Я был настолько охвачен радостью, что буквально не знал, как мне поступить – благодарить ли, или выказать гонор и отказаться якобы от благодеяния.

Аркадий Львович, видимо, хорошо понимал мое смущение и просто сказал:

– Да берите же деньги. Я не благодетельствую вам. Это не мои деньги, а ваши, заработанные усиленным и честным трудом. Я договорился с вами за ту плату, какую получают большей частью гимназисты-репетиторы, а репетиторы-учителя получают не меньше двадцати пяти рублей. Вы работали как учитель, а не гимназист, и, по чистой совести говоря, я даже сомневаюсь, сумел бы учитель так близко подойти к Алеше, как вы, и сделал ли бы он то, что сделали вы? Нечего смущаться, берите то, что даю я. Это, повторяю, не мои, а ваши деньги. Я только точнее произвел расчет за вашу работу и внес поправку в наши счеты.

Я, наконец, пришел в себя от неожиданного для меня оборота дела. Встав со стула, я подошел к столу, на котором лежали кредитки,  но не тронул деньги, а взял за руку Аркадия Львовича и со слезами на глазах сказал ему:

– От всего сердца благодарю вас, Аркадий Львович! Деньги я с радостью возьму и рад тому, что вы сказали. Деньги эти – большой клад для меня.

– Что вы хотите с ними делать? – с живостью спросил меня Аркадий Львович.

– Матери моей повезу, – сказал я.

– Как это прекрасно для бурсака! – воскликнул Аркадий Львович. – Позвольте мне два раза поцеловать вас: раз – за ту услугу, которую вы оказали моему сыну и мне с женой, а другой раз – за вашу любовь к матери.

И мы расцеловались.

Теперь мне представляется несколько театральным мое прощание с Аркадием Львовичем, но я был так счастлив от получения неожиданной суммы денег, что буквально ошалел и готов был не раз, а десять раз поцеловать Аркадия Львовича. Домой, в бурсу, я не шел, а буквально летел, не чувствуя земли под ногами. Дорогой же я достал старый засаленный гаманец, найденный мной когда-то под забором в Екатеринодаре, и присоединил сорок пять рублей к тем тридцати, которые уже были там спрятаны. Спрятав деньги глубоко за пазуху в потайной карман, я замедлил ход, мечтая о том счастливом часе, когда я, приехав в Деревянковку, положу деньги на колени матери. Скорее, скорее бы домой!

Партнеры: