Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 23. Смерть и похороны матери.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава ХХIII

Смерть и похороны матери

Я перехожу к самому тяжелому периоду в моей юношеской жизни. Откровенно признаюсь, что я чувствую себя бессильным, чтобы подробно и последовательно передать по памяти те моменты, когда любимая мать, как свеча, таяла на моих глазах и когда я, будучи убежден в скорой ее смерти, непростительно жил, замкнувшись в своем горе, неся тяжелую и гнетущую неминуемую потерю безгранично любимого существа. Не скажу, чтобы внеш­ним своим видом я выявлял наружу свое состояние. Никому – ни сестре, ни братьям – я не говорил ни слова о том внутреннем состоянии души,  которое я переживал, невыразимо страдая. Может быть, мне плохо удавалось мое внешнее бодрствование, я этого не помню. Но для меня несомненно, что в ожидании смерти матери и в первое время после похорон ее, мое мышление, душевные восприятия и чувствования были иными, совершенно не похожими на те процессы душевной деятельности, сознания и, главное, эмоций, которыми до того я жил. Сколько мне помнится, что так же, как и я, ни сестра Домочка, ни брат Вася, ни брат Андрей, ни перешедшая в нашу семью Копочка – никто из нас ни словом не заикался о том, что маменька скоро умрет. Переживали ли они то душевное состояние, в котором я находился, не знаю и не берусь судить об этом. Но я, несомненно, потерял свое обычное душевное настроение и обычное движение мышления.

В голову мне не приходили прежние думы, мысли и оживлявшие мою память впечатления. Это было, может быть, но все это, точно дымкой, покрыто было новыми, неизгладимыми и непрерывно повторявшимися впечатлениями болезненных страданий матери и, как пилой, точившим меня представлением о смерти ее. Деревянковская степь, река и лиманы, сады и баштан, домашние животные, страстная охота на дичь и прочее – все это как бы потускнело и не вызывало преж­него интереса и удовольствий. Более того, я как бы забыл деревянковских людей, их общественную жизнь и забыл или не мог как следует передумывать тех почерпнутых из книг и печати идей и мыслей, которыми увлекался в семинарии, и не потому только, что был дома, а не в семинарии, а потому, что меня угнетало наше семейное горе. Длинной и режущей нитью тянулось во мне это притупленное тяжким горем душевное состояние. Я не могу передать реальными фактами его проявлений – не помню ничего, кроме оставшегося в душе горя о пережитом, которое, мне чудится, теплится в ней еще и теперь.

Но в моей памяти на это отдаленное прошлое почему-то ярко припоминаются два поразившие меня факта. Вскоре после того, как я не без задней мысли хотел поразить мать семьюдесятью рублями, когда я, зайдя к матери и усевшись возле нее на стуле, сообщил ей, как хорошо уродили в этом году у нас на баштане арбузы и дыни, мать, слушая меня, вдруг прервала мою речь слабым просительным голосом:

– У тебе, Федя, тепер ?сть же гроши?..

– ?, – прервал ее в свою очередь я. – Н? коп??чки ми ще не стратили з них, – говорил я в надежде, что мать даст этим деньгам определенное назначение. У меня не погасло еще желание о том, чтобы именно мать использовала те деньги, с получением которых у меня крепко засело одно и то же желание – «це для маменьки грош?». Мое предчувствие на этот счет в некоторой степени оправдалось.

– Купи, пожалуста, мен? цимлянського, – произнесла мать тем же еще более слабым и просительным тоном.

В этой просьбе мне почудился детский просительный лепет, рассчитанный на ласковое согласие с моей стороны. Со словами: «Я зараз куплю», я оставил мать, побежал в питейное заведение и купил там бутылку цимлянского вина. Под названием цимлянского у нас в Деревянковке потреблялась в торжественных случаях донская шипучка,  сладкое шипевшее углекислотой виноградное донское вино, напоминавшее шампанское. Меня не удивило это желание больной матери, но я был поражен тем просительным тоном, с которым выражено было ее желание. Все время, пока я ходил за цимлянским туда и обратно, мою голову сверлил этот просительный тон, и я хорошо помню, что меня не удивлял, а волновал этот тон. Что думал я по этому поводу тогда – не помню. Теперь же мне кажется, что в этом тоне чувствовалось тогда нарушение прежних отношений матери с сыном. Мать всегда была ласкова с нами, детьми, и никогда не ставила себя в зависимое положение от нас. Мы с матерью как бы поменялись ролями. Очевидно, она чувствовала свое тяжкое положение и, чуя смерть за плечами, ощущала, что у нее  порвались прежние материнские заботы о детях и что она сама нуждалась в таких же заботах о ней.

Я не помню, пила ли моя мать цимлянское и как она потребляла его или же это был просто один вкусовой позыв, и она, хлебнув несколько слабых глотков вина, отдала рюмку со словами: «Н?, б?льше я не подужаю». Но другой случай еще сильнее подействовал на меня как явный признак тяжелого критического положения матери и близкой смерти ее. Все время мать лежала в слабоосвещенной, при закрытых ставнях,  комнате, и мне ни разу не удалось уловить ее обычный светлый взгляд ясных, пропитанных любовью к нам глаз. Но как-то сама мать попросила открыть окна в горнице, чтобы светлей было в ней. Сестра вышла из комнаты и открыла ставни. Яркий свет хлынул в комнату, я взглянул на мать и буквально остолбенел. У нее были глаза не те, к каким я привык с детства, заглядывая через них в душу матери. В них потухли прежние блеск и жизненность, и совершенно изменился внешний вид – не было ни ярко очерченного зрачка, ни светлой белизны глазного яблока. Казалось, болезнь, как червь, поточила милые, искрившиеся любовью и лаской глаза моей матери, и на зрачках и на яблоке появились какие-то сетчатые мелкие крапинки. На меня точно кто-то брызнул кипятком, так болезненно отразились в моем сознании разрушительные следы злой болезни на глазах моей матери. Мне казалось, что эти любимые глаза уже умирали и что скоро последует за ними и смерть матери. Это была для меня сердечная пытка. Я не выдержал ее и опрометью бросился из комнаты.

– Куда ти? Куда ти? – послышался за мной слабый голос матери и сильный после него окрик сестры: «Вернись! Вернись!»

Я не вернулся и не помню, сколько времени длилась эта, можно сказать, иллюзия предварительных похорон моей милой и глубоко любимой матери.

Кажется, мы все ждали близкой смерти матери и боялись сказать это друг другу. Быть может, у нас светилась надежда если не на выздоровление матери, то на то, что она проживет еще лишний день. Я, по крайней мере, жил этой надеждой. В сущности, это было жестокое чувство по отношению к страждущей матери, но оно стихийно жило и бродило в моей мятущейся душе. Я не задумывался тогда над тем, что не лучше ли было бы, если бы скорее прекратилась в ней жизнь, чем тянуть эту ужасную пытку, потому что желание подольше удержать живой мать было сильнее укоров совести, да и совесть, кажется, спала и не пробуждалась. Но всему в мире бывает конец.

Как-то, когда мы всей семьей сидели за чаем в самой отдаленной от горницы комнате и тихо, благодушно разговаривали, чаепитие при таком настроении затянулось значительно более положенного времени. Было спокойно и уютно в общем тихом, но оживленном разговоре, в голову назойливо не лезли смутные и невеселые мысли, мы как бы забыли о болезни матери и по привычке не желали беспокоить больной. Сестра вдруг встрепенулась, быстро встала и потихоньку пошла в горницу, чтобы проведать мать. Мы все притихли в ожидании Домочки. Прошла минута или две, мы напряженно прислушивались, что делала у матери  сестра. Вдруг раздалось сильное рыдание и, казалось, чужой крик: «Ой, Боже ж мой!» – и вслед за тем вбежала к нам сестра и, захлебываясь в  слезах, ослабевшим голосом произнесла: «Маменька умерла». В первое  мгновение все  как бы окаменели, но потом быстро поднялись на ноги и с ревом не то затравленных зверей, не то в иступлении рыдающих людей бросились в горницу, толкая друг друга и падая в узком проходе к горнице. Мне кажется теперь, что все мы и сама горница плакали и что-то говорили и кричали. Но что это было – неукротимый ли от сердечной боли плач, призыв ли к Господу Богу, сетования ли на Него или просто вырывавшиеся сами собой из груди крики отчаяния – я не могу передать этого словами. Помню лишь, что горница была наполнена рыданием, стонами и воплями неуловимых сознанием слов. Сам я упал на колени возле дивана, целовал у матери лицо и не похолодевшие еще руки и что-то ей говорил не то просил, как у живой или уснувшей.

Что происходило потом со мной, с братьями, сестрой и с самой матерью, для меня это темная ночь и беспросветный мрак. Память моя за это время умерла вместе с матерью. Кто и куда увел меня, братьев и  сестру из горницы от матери, или мы сами разбрелись оттуда в разные стороны – не помню; где я был и что делал – не знаю; кто подготовлял мать к погребению и распоряжался в нашем доме в течение двух дней – все это улетучилось из головы. Не могу даже вызвать в ней представлений об обычных обрядовых богослужениях духовенства при усопшей матери. Только в момент выноса из дома гроба с матерью, как бы по аналогии с тем, что трехлетним ребенком помнил я о выносе из той же горницы умершего отца, у меня удержалась, хотя и не с той же ясностью, как при погребении отца, картина гроба с матерью, который несли на руках несколько человек и просили меня с братьями и сестрой пропустить их, так как мы все лезли к гробу в дверях и в узких проходах.

Но с выносом гроба из дома во двор и отсюда – в церковную ограду и к могиле матери, отдельные эпизоды и детали погребения на всю жизнь крепко засели в голове. Мы жили близко от церкви и церковной ограды, в которой была погребена мать рядом с могилами отца и брата Тимоши. Всего приблизительно шагов на триста отстояли эти три могилы от нашего дома, в котором мы все жили и я родился. Я хорошо помню, что мы вчетвером – я, братья Вася и Андрей и сестра Домочка – все время, когда продвигался гроб, шли рядом, а Копочка перебегала с одной стороны нас на другую, ухаживая за нами. Явственно помнится огромная толпа народа, наполнявшая переднюю часть нашего двора, проход по площади от наших ворот до церковной ограды и в самой ограде. Впереди нас у гроба шло с пением духовенство, но кто именно или сколько особ участвовали в погребении – не помню, не знаю, быть может, потому, что не интересовался ни толпой, ни духовенством. Не до них было. Но во всю мою долголетнюю жизнь я не наблюдал у других и не помню у себя такого сильного, непрерывного и надрывающего грудь и глотку плача, как на коротком переходе через площадь с гробом матери до церковной ограды. Я не знаю, откуда у меня в организме мог набраться тот неистощимый запас слез, который я проливал. Плакали мы все, братья и сестра, а местами от плача и усталости падали на землю, и Копочка помогала нам стать на ноги. Плакали также очень многие в присутствовавшей на похоронах толпе. Слабо помню, как вносили в церковь гроб и выносили его из церкви и где останавливались с пением при несении. По существовавшему в Деревянковке обычаю, покойника оставляли обыкновенно на ночь в церкви и только на следующий день хоронили, но на этот раз, помнится, гроб после короткого богослужения в церкви перенесен был к могиле. Впоследствии я узнал, что это было сделано по тому соображению, чтобы оторвать от него плачущих детей.

Отчетливы у меня воспоминания о том, как я стоял на вырытой из могилы свежей и черной земле, но точно из головы кто-то вышиб  воспоминание о том, когда и где заколочен был гроб и как мы в последний раз прощались с матерью перед тем. Не помнится мне ни пение духовенства у могилы, ни наше поведение при опускании гроба на дно ее. Осталось лишь живое впечатление о том, как в могилу, после того, как был опущен в нее гроб, туда же по канату полез какой-то человек. На дне могилы он устанавливал, очевидно, гроб. Но – Боже мой! – с какой болью в груди и помутнением в голове услышал я шум и звуки земли, падавшей на гроб матери, когда его засыпали. Этого похоронного шума и звуков я никогда, кажется, не забуду. Он так поразил меня и привлек мое внимание к действительности, что я громко и болезненно зарыдал на всю ограду, заразив тем же братьев и сестру.

Когда наконец гроб с матерью засыпан был сырой землей, священники и другие духовные лица первыми, а после них вообще присутствовавшая публика брала в руки комья земли и бросала их на могилу с разного рода пожеланиями. Не помню, следовали ли этому обычаю мои братья и сестра и бросали ли они на могилу матери ­комья земли. Но я упорно стоял на одном месте и не двигался с него, чтобы следовать этому обычаю, казавшемуся мне дерзким и нелепым. По моему мнению, я, горячо любивший мою мать и любимый ею сын, совершил бы недостойный меня и наших близких поступок, принимая участие в грубом загромождении могилы моей светлой и славной матери. Это, кажется мне, был единственный сознательный проблеск работавшей мысли при плачевных похоронах, сопровождавшихся одним беспрерывным излиянием чувств по поводу тяжелой и непоправимой утраты родившей меня матери.

С этого момента я как бы беспросыпно уснул, и под влиянием крепкого и тяжелого сна, совершенно скрылось из моей головы все, что происходило потом со мной и с другими членами нашей оставшейся без матери семьи. Не помню я, ни как мы ушли с могилы матери – сами ли, или же нас кто притащил домой, – ни как происходило в нашем доме и во дворе обычное в память усопших поминовение матери. Я совершенно забыл и не могу себе представить ни этот, казалось бы, незабываемый в станичной обстановке акт, ни что я делал и даже где я находился при приходе домой – внутри ли осиротевшего дома, в сообществе ли с заботливо и сердечно относившимися к нам лицами, утешавшими нас в утрате матери, или же просто убежал в сад и скрылся где-нибудь в нем или в сарае от людей под влиянием одолевшей и грызшей меня тоски и горя.

Как это ни странно, а несколько дней после похорон матери мне представляются днями полного забвения всего происходившего со мной. Обычная моя жизнь в родном и незабвенном, по своим связям с живой матерью и всей нашей проникнутой взаимной любовью семьей, доме со смертью матери так грубо и жестоко нарушена была, или, точнее, разорвана была на два периода: 1) до смерти и похорон матери и 2) после этих семейный событий. Это был короткий и жестоко тяжкий промежуток времени, будто кто-то сторонний вышиб из головы и самые воспоминания о коротком промежутке переживания потери живой матери и начала жизни без нее в родном нашем гнезде. Ходил ли я на могилу матери в эти дни, как ходила она на могилу Тимоши после его смерти и погребения, что и как происходило в третий и девятый день поминовения матери, посещал ли нас кто-либо из родни и близких наших знакомых, соболезновавших нам и утешавших нас – ничего этого я не помню. Память была пришиблена горем, и из нее, как ненужный для жизни сор, кто-то вымел помелом воспоминания о днях радикальной перемены и не созревших еще решений.

Но жизнь и все то, что в ней интересовало меня и будило во мне восприятия действительности, должна была взять свое. Мало-помалу я неминуемо должен был, переживая с грустью и сердечной болью потерю матери, останавливать внимание на том, что интересовало меня,  радовало и доставляло удовольствие в собственном доме, дворе и вообще на родине. Я был завзятый охотник и усердный рыболов, любил степи и поле с его баштаном и посевами, привязан был к Гнедому и к домашнему рогатому скоту, дружил с детства с Полканом, знал в саду каждое дерево и его плоды, с удовольствием купался летом и ловил рыбу и раков в нашей широкой у станицы реке Албаши и катался зимой по ее чистому и блестевшему, как стекло, льду. Особенно же меня интересовали и приходились по сердцу живые люди родной станицы и общественная жизнь и порядки в самостоятельной казачьей общине, с ее выборными атаманом, судьями и другими представителями местной станичной власти и самоуправления. В сходах станичной громады, в установленных ими порядках землепользования и удовлетворения общественных нужд и потребностей я прекрасно уже в то время разбирался и, как всегда, живо интересовался общественными делами и творившими их деятелями.

Все это естественно должно было затронуть мои навыки и духовные потребности и дать толчок интеллектуальной деятельности по мере того, как бурные порывы горя и печали по матери переходили в более ослабленные грустные воспоминания о ней. В моей голове не осталось каких-либо характерных актов этого перехода в психических процессах. Я не помню также слабо засевших в моей голове эпизодов охот на птицу, или рыбной ловли, или поездок «на баштан», или даже разговоров об общественных порядках, происшествиях в станице с моими приятелями и знакомыми, с которыми скрещивались в этом отношении мои и их взгляды и интересы. Логически можно с полной вероятностью предположить, что по многим из указанных явлений слабо скользило мое внимание, но реальных воспоминаний у меня не осталось в голове, тем более, что по случаю истекавших летних каникул и назревших изменений в нашей обезглавленной семье и хозяйстве некогда было отвлекаться от домашней сферы и нужно было готовиться нам с братом Васей к поездке в Ставрополь, а брату Андрею – к поступлению в учительскую семинарию. Одним словом, под влиянием смерти матери в тот короткий период, который охватывал несколько недель пребывания в станице, мне некогда было задумываться над тем, что происходило вне нашего двора, и в том числе даже над вопросами станичной общественности. Утратились в моей памяти и те акты, которые постепенно приводили меня в более спокойное и уравновешенное состояние духа. Все это было ослаблено и поколеблено смертью матери. Те же возвышенные идеи и моральные влечения, какие были посеяны и почерпнуты из разных научных и литературных источников, не сложились и не сформировались еще сколько-нибудь определенно и устойчиво, чтобы сразу дать надлежащий толчок для деятельности мысли и соответственных поступков, да этому не способствовали, а, напротив, мешали те исключительные условия жизни, в которые повергла меня смерть матери как центральной, всех объединявшей и связывавшей величины нашей семьи из лиц в юношеском возрасте.

Тем не менее похоронами матери был твердо и бесповоротно установлен факт разрыва существовавшей живой связи между нами и умершей матерью. Требовалась переорганизация и изменение взаимных отношений в предстоявшей жизни в связи с обезглавлением семьи и отсутствием хозяйки в хозяйстве. На развалинах прежнего семейного уклада и потере связующего звена должны были сложиться иные порядки и взаимоотношения между всеми нами. Фактически похороны матери привели нас к следующим изменениям:

1. Во главе хозяйства стала как старшая в семье сестра Домочка, жившая к тому же постоянно дома. Вася как старший брат пошел к священнику и попросил его оставить просвирней сестру вместо умершей матери, тем более что она более полугода пекла просфоры вместо матери. Отец Касьян заявил, что так и он думал поступить, потому что в среде местного духовенства нет особы, имевшей больше ее прав на место просвирни. Таким образом, старшая сестра в семье стала не только домоправительницей, но и просвирней в местном духовенстве.

2. Для притока денежных средств к хозяйству, кроме того, предположено было продать в случае нужды некоторых животных из нашего сильно поредевшего со смертью Охтиана стада. Вместе с тем, Вася попросил станичного атамана, чтобы у сестры, как заведено было это раньше матерью, оставлена была так называемая общественная квартира для проезжих по службе офицеров и чиновников, с оплатой десятирублевого вознаграждения в месяц. Станичный атаман охотно на это согласился.

3. Запашка земли и земледелие, по совету Явтуха, были прекращены. Не отказываясь при случае помочь нам в хозяйстве, он выразился, что «без старо? голови, то есть умершей матери, хазяйство не п?де. Молода хазяйка не даст йому ладу, ? йому, Явтуху, не зручно буде вести хазяйство».

4. Андрюша в сентябре должен был поступить в учительскую семинарию, нам с Васей предстояло отправиться в Ставрополь для продолжения образования, с Домочкой по-прежнему, как и при матери, продолжала жить Копочка. Две молодые девицы, жившие в старом гнезде, остались для нас, трех братьев, связующим звеном на родине.

5. Мои деньги очень пригодились и пошли на общие нужды ­семьи и хозяйства, как советовала мне сделать покойная мать. Мы разделили их на три неравные части, сообразно с нуждой на них в каждом случае. Часть взяли мы с Васей для оплаты пути при поездке в Ставрополь и на расходы в бурсе, часть денег передана была Андрею для поездки и поступления в учительскую семинарию и часть пришлась на долю Домочки. Я охотно согласился с таким распределением моих денег, но меня сильно грызла моя неудача, так как потухла заветная мечта о передаче этих денег в руки матери для использования их в целях обеспечения ее в трудных обстоятельствах.

Крушение моей мечты о помощи деньгами матери не раз приходило мне в голову впоследствии, и не раз мне казалось, что этот досадный провал послужил причиной моего охлаждения вообще к деньгам как к чему-то особенному и увлекательному самому по себе. Я не пренебрегал деньгами и не относился к ним безразлично, но у меня была к ним временная страсть, охватившая меня в то время, когда я получил у интенданта урок и усердно учил его сына латинскому языку и другим предметам гимназического курса. Тогда я горел страстным желанием иметь и заработать как можно больше денег по чисто моральной причине. Деньги не действовали на меня обаятельно сами по себе, хотя я с удовольствием пересчитывал и пересматривал их в сумме семидесяти пяти рублей, но это не было тем чисто эстетическим удовольствием, какое ощущал маленький мальчик при взгляде на серебряные пятачки и менял пятикопеечную монету на один красивый пятачок.

Таким образом, в детстве деньги вызывали у меня чисто эстетическое наслаждение, а в семинарии они требовались для обеспечения сильно любимой мной матери. Тем не менее, мне не раз приходил на ум тот факт, что после неосуществившегося желания помочь деньгами матери, вследствие смерти ее, деньги, бывшие уже в моих руках, потеряли обаятельное значение и что причиной такого индифферентного отношения к ним послужила несбыточность моей мечты о помощи матери. Но и это едва ли было так в полной мере. Я не любил денег в смысле обоготворяемого богатства в их форме, а любил их по вышеуказанным причинам, и некоторое индифферентное отношение к ним, может быть, было последствием провала мечты о помощи матери, но лишь случайно и в слабой степени. Деньги никогда не были для меня фетишем сребролюбия. Впоследствии, при дальнейшем изложении моих воспоминаний, мне придется приводить факты в ином роде, когда можно было загребать руками просто тысячи рублей, и в данном случае я коснулся вышеизложенных подробностей ввиду предварительной предпосылки к вопросу о деньгах при будущей моей работе во многих аналогичных случаях. Одним словом, никогда с самого детства я не был поклонником золотого тельца в смысле наживы, и никогда моя рука не тянулась к чужим, не заработанным мной деньгам.

Вскоре после похорон матери наша молодая семья расчленилась по местожительству на три части: я и брат Вася учились в Ставрополе в духовной семинарии, Андрей подвизался в учительской семинарии, а сестра Домочка осела с Копочкой в родном гнезде.

Партнеры: