Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 27. Программное чтение и ассоциация семинаристов.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава XXVII

Программное чтение и ассоциация семинаристов

Когда я пишу эти строки, у меня в голове как бы воскресают проблески здоровой юношеской мысли в служении трудовому народу, в рядах которого для меня ближе всех стояли тогда казаки-черноморцы. Я находился в то время под живым впечатлением поездки в крестьянское село, в котором я видел и слышал о том, что в аналогичных формах близко знал я в родной Деревянковке и в Черномории. Мой духовный подъем объяснялся тем, что я, наконец, имел определенные представления о тех реальных явлениях, изучение которых, по моему мнению, должно было лечь в основу будущей моей деятельности. Чувствовалось повышенное настроение, была уверенность в собственных силах, слагались представления о предстоявшей работе, но работа эта всецело сводилась к приобретению книжных знаний. Книги и писатели, казалось, должны были дать мне те знания, которых у меня не было, но которые были необходимы для моей будущей деятельности. Увлеченный бродившими в моей голове мыслями, я верил в книги, в собственные силы и в возможность одолеть работы, не задумываясь даже над вопросами о высшем образовании. Подобно тому, как решил я в свое время не служить ни в военной службе, ни по духовному ведомству, я не находил себе места и в службе гражданской, не желая быть ни педагогом, ни врачом, ни юристом, ни инженером. Всем высшим учебным заведениям я предпочитал одну Петровскую земледельческую и лесную академию, учебные программы которой, казалось мне, наиболее соответствовали моим целям служения народу. Но опять-таки, ни лесничим, ни тем более управляющим в земледельческом имении, чем за отсутствием общественной агрономической службы довольствовались тогда петровцы, я также не хотел быть. Однако и Петровская академия оставалась пока в перспективе. Под живым впечатлением осенившей меня мысли об огромном значении в жизни трудового населения общины, я решил прежде всего всецело погрузиться в книги, чтобы возможно шире осветить себе заполонившие мою голову мысли и желания служить народу и тем наметить себе те знания, которые будут необходимы мне в моей деятельности.

Когда по приезде из села в семинарию попался мне в руки журнал «Отечественные записки», и я случайно остановился на его «Внутреннем обозрении», которое популярно и обстоятельно составлялось тогда Елисеевым, то я сразу же начал чтение обзора текущей жизни крестьян. Это совпадало с тем, что я видел и слышал в крестьянском селе. Хотя раньше я досадовал на то, что в журналах ничего не печаталось о казаках, но, почерпнув из самой жизни сходственные факты о том, что творилось у крестьян и у казаков, я с удовольствием прочел сообщение обозревателя о крестьянах. К тому же, хорошо помнилось основное положение революционной пропаганды профессора Кувшинского, которую вел он с семинарской кафедры. По мнению этого авторитетного для меня профессора, в государстве все учреждения, мероприятия и заботы должны быть сосредоточены на крестьянах как на трудовом народе, державшем на своих плечах государство, и что государственный строй и управление следует перестроить применительно к этому началу, поставив во главе государства вместо одного царя коллективный разум и мораль лучших представителей народа. Таким образом, первая же случайно попавшая на глаза статья укрепила меня в мысли о важном значении в государстве трудового населения. Эта мысль не шла вразрез с теми задачами, которые зародились у меня в голове в крестьянском селе и по дороге из него в Ставрополь. Размышления об общине не покидали меня ни на минуту.

Я припомнил, что раньше читал уже что-то о земельной общине в статьях Н. Г. Чернышевского, напечатанных в журнале «Современник». Что именно я прочел, об этом осталось мало следов в моей голове. Очевидно, я читал статьи бегло и не с надлежащим вниманием, увлеченный чтением чего-либо другого, казавшегося мне более интересным и жизненным. Раньше прочитанному о земельной общине я, видимо, не придавал первостепенного значения, пока о таком значении не забродили в моей голове мысли при разговоре с возницей Златоустом во время поездки из села в город. Мне казалось даже, что, может быть, на время можно отложить повторное чтение статей об общине Чернышевского и заняться чем-либо другим, но сравнительные выводы о преимуществах казачьей общины перед общиной крестьянской взяли свое. Я решил сразу же перечитать все то, что читал уже в статьях об общине Чернышевского, и непременно прочитать те произведения этого славного писателя, которых я не читал еще, но о которых семинаристы отзывались восторженно. По тому обаянию, которым он пользовался у наиболее знающих и интеллигентных семинаристов и которое разделял и я, Чернышевского я ставил выше всех русских писателей в области экономических и социальных вопросов.

Во второй раз я читал статьи Чернышевского с особым вниманием и с возраставшим интересом. Сначала меня несколько смущали и путали некоторые различия в общинах станичных и сельских, но они объяснялись особенностями тех условий, в каких находились общины того и другого вида, например, наличностью выкупных платежей у крестьян и отсутствием их у казаков. Тем не менее, мне ясно было, что в основе общих видов общины лежал один и тот же принцип общинного землепользования. Но от моего внимания не ускользнуло то сущест­венное различие, которое замечалось между земельными общинами у крестьян и казаков в принципе общинного землевладения. Сравнительный метод, помогший мне разобраться в фактах о крестьянской общине, сообщенных возницей Златоустом при наших разговорах с ним,  помог мне и при чтении статей об общине Чернышевского. У крестьян каждая община пользовалась общинной землей и владела ей обособленно; обособленные общины ничем не связаны были между собой в земельном отношении. У казаков, наоборот, обособленные общины как составные части войска – у черноморцев бывшего Черноморского войска или у линейцев бывшего Кавказского Линейного войска – входили в одну общую казачью территорию, и земля считалась собственностью всего войска. Я не имел тогда никаких представлений о том значении территориального принципа, какое присуще было ему с государственной точки зрения как одного из трех важнейших признаков государственной организации – народу, власти и территории. Но сами по себе были ясны и понятны факты глубокого различия между двумя типами земельной общины – крестьянским и казачьим. У крестьян не  было ни своей крестьянской земли, ни общей крестьянской территории; каждая община должна была выкупить себе землю, и отдельные общины, таким образом, не имели никакой связи в земельном отношении ни в целом, ни в группах между собой. У казаков, наоборот, во-первых, не было никаких выкупных платежей за землю, а была своя собственная земля на общеказачьей территории, и во-вторых, на этой территории находились войсковые запасные земли, из которых по нормам обеспечивались дополнительными наделами малоземельные общины без выкупных платежей и каких-либо издержек на свои общеказачьи земли. Я знал, что в тот именно момент велись землемерные работы этого рода на моей родине в Черномории. Из этих фактов я вывел тогда простой вывод о преимуществах казачьей земельной общины сравнительно с крестьянской, но самые факты этих преимуществ крепко засели в моей голове и не раз потом влияли на мою деятельность в пользу их.  Последний и наиболее важный акт в этом направлении был совершен через двадцать восемь лет, когда, спустя сто четырнадцать лет после закрытия Казачьей Войсковой Рады, она вновь была разрешена в 1906 году на Кубани, и я был избран казаками ее председателем. На этой Раде мне удалось провести небывалый в истории Кубанского войска акт при царском режиме – объединить территории четырех казачьих войск – Черноморского, Старолинейного, Лабинского и Закубанского – в одну территорию Кубанского казачьего войска. Постановление Рады, помимо Военного и Государственного Советов, передано было непосредственно Николаю II, который и утвердил его как акт законный. Я тогда хорошо понимал и знал значение территориального начала, но крамольный, конституционный в сущности акт – постановление Казачьей Войсковой Рады, или казачьего, в данном случае, парламента, проведен был на утверждение без высших монархических инстанций непосредственно государю.

Это был явный подрыв монархического строя, допущенный самим монархом. Никто этого не заметил, в повременной печати не было упомянуто ни словом, не обратили на это внимания ни завзятые монархисты, с точки зрения тревоги крушения монархического строя, ни убежденные демократы в чаянии перестройки монархических учреждений. Я благоразумно молчал и не печатал ничего по этому поводу, чтобы не очутиться в положении обманщика и вместе с тем государственного преступника, обманувшего разом и государя, и своего войскового наказного атамана, который доверил мне как председателю Рады личное  секретное распоряжение Николая II. Об этих пикантных подробностях будет речь в соответствующем месте моих воспоминаний, а здесь преж­девременно я привел этот характернейший факт, чтобы резче подчеркнуть тот стаж моего интеллектуального и политического развития, на котором я стоял в восемнадцатилетнем возрасте, шестьдесят три года тому назад от нынешнего тысяча девятьсот тридцать первого года. Я ограничился лишь констатированием шаблонного, ничего не дававшего в смысле развития казачества вывода: «У нас, у казаков, лучше, чем у крестьян» – и побоялся на одном этом «лучшем» сконцентрировать свои программные работы по изучению печатных материалов. Они, эти работы, казались мне узкими и специальными. Общинам станичным и сельским, рассуждал я, одинаково присущи разные другие стороны жизни трудового населения – социальная, просветительная, религиозная и прочие. Особенно резко напрашивалась на мое внимание этнографическая область явлений в самом широком значении этнографии в то время,  когда даже люди ученые не разобрались еще в научных границах между этнографией и социологией. Я не знал этого и валил в одну кучу и этнографию, и социологию.

И вот я отложил пока на время чтение статей об общине Чернышевского и снова стал перестраивать программу чтения книг и литературных произведений. Прежнюю трехчленную программу я перестроил в программу из двух отделов. В основу программы по-прежнему я клал те научные дисциплины, которые, казалось мне, имели прямое и непосредственное отношение к переустройству условий и порядков в народной жизни и к улучшениям в материальной культуре народа.   Согласно тогдашним моим соображениям, необходимо было поставить на первом месте изучение политической экономии и наиболее близко стоящих к ней наук, например, статистики или истории, с одной стороны, и этнографии, или изучения народных нравов, обычаев, фольклора и тому подобного, – с другой.

С областью этнографии в столь широком масштабе я был мало знаком. Читал кое-что из любопытства и ловил этнографические материалы чутьем, останавливая внимание на том, что наиболее нравилось мне и интересовало меня. Вынести из чтения что-нибудь систематически полное и обстоятельное, конечно, я не мог, но в голове у меня оставались факты и знания, послужившие впоследствии, при моих самостоятельных исследованиях, сравнительным и наводящим материалом. Из авторитетных исследователей по этнографии в моей памяти остались за это время имена немца Вайца и англичанина Тайлора. Некоторые труды обоих авторов, особенно заинтересовавшие меня, были уже напечатаны в то время в русском переводе.

Иначе я относился к чтению книг и к знакомству с научными источниками по первому отделу, который связан был с моими думами, вызванными знакомством с великорусским селом и его населением. Меня поразила резко бросавшаяся в глаза и во внимание отсталость и приниженность великорусского населения и его выборных властей во внутренних порядках села сравнительно с населением черноморских станиц. Между тем как сельское общество произвело на меня то впечатление, что ему, казалось, было совершенно чуждо народоправство, и права общества прежде всего попирались его же выборными властями, у черноморских же казаков, несмотря на тяжелые условия военной поголовной повинности, жив был казачий демократизм и проявление начал народоправства в громаде с ее выборным атаманом. Под влиянием этого общего вывода, в связи с вопросом об общинном землевладении, я решил заняться изучением политической экономии как основной науки в области материальной культуры. Как и в некоторых других науках, я имел и в области политической экономии отрывочные или эпизодичные знания. Благодаря Чернышевскому, я прекрасно ознакомился с учением Мальтуса о перенаселении земного шара, из какой-то журнальной статьи я почерпнул сведения о теории ренты Рикардо и тому подобное. Это были результаты беспорядочного чтения книг. Наряду с политической экономией как главным предметом изучения, я снова поставил на первое место земельную общину. Фактически, однако, дальше этого я не двинулся в намеченной мной программе. У меня, прежде всего, не хватало времени на большее, а главное, систематическое изучение политической экономии буквально покорило мои мыслительные способности и настолько приковало их к себе своей тройст­венностью и планомерностью, что, не овладев вполне этой наукой, казалось, не было никакого резона переходить к какой-либо другой научной дисциплине. Я основательно проштудировал знаменитый труд отца политической экономии Адама Смита «О богатстве народов», а затем взялся за политическую экономию Джона Стюарта Милля, но венцом здания этих двух капитальных трудов я считал «Примечания» Н. Г. Чернышевского к первой книге труда Д. Ст. Милля и «Очерки из политической экономии», касавшиеся последних частей того же труда.

Работы Чернышевского по политической экономии имели большее влияние на развитие моего мышления, чем его статьи об общинном землевладении. Его критика философских предубеждений против общинного землевладения казалась мне лишенной той силы научного анализа, которой проникнуты были его работы по политической экономии. Возможно, что политическая экономия меня более поражала новизной идей и положений науки, чем знакомые и понятные мне черты общинного землевладения. По моему мнению, у казаков общинное землевладение было «лучше», чем у крестьян, чему я придавал особое значение. Между тем, этого «лучшего», то есть связи казачьей земельной общины с казачьим территориальным владением, Чернышевский не касался, да и не мог касаться за отсутствием данных. Это могло ослаблять интерес к труду Чернышевского, непосредственно относившемуся и к моему животрепещущему вопросу. Но мне думается теперь, что сильное влияние на мое мышление политико-экономических работ Чернышевского обусловливалось не новизной научных знаний, а той особенностью критических примечаний, что эти примечания проникнуты и построены были на понятном мне трудовом начале, благодаря чему так ярки и легко усваиваемы были идеи и анализ их в писаниях великого писателя. Как ни юн был я по возрасту и ни слаб научными познания по трудовому началу в то время, я придавал ему большое значение и по-своему мерил им экономические явления и формы хозяйств.

Но и увлечение политической экономией и поразившими меня трудами по этой науке Чернышевского не дали мне указаний на то, чем и как следовало воздействовать на земельную общину как примитивную форму с ее примитивным укладом и хозяйствами. Все время, когда я читал статьи о земельной общине или сам задумывался о ней и о борьбе станичной громады в родной Деревянковке с панами офицерами из-за общинной земли, о чем уже упомянуто в первом томе моих воспоминаний, в моей голове вертелись мысли о создании таких хозяйственных форм в станичной общине, с помощью которых можно было бы поставить единичные разрозненные хозяйства в лучшие условия производительности и прогрессивного их развития. Мне не были известны или я не обращал внимания ни на такие общественные формы, как на существовавшие в то время на Кавказе земские учреждения, которые могли бы взять на себя заботы об общинных организациях, ни на кооперативы, при помощи которых можно было бы произвести подъем и прогрессивное движение казачьих общин. Но в моей голове были ясные представления о некоторых видах артелей, или «сп?лок». Еще в детстве я знал и восторгался «забродческими ватагами», или рыболовными артелями, с выборным атаманом во главе, о которых Явтух (см. первый том воспоминаний), неоднократно участвовавший в ватагах, рассказывал мне, я видел и имел представления о чумацких валках, которые заходили из Украины к нам в Черноморию за рыбой, я хорошо знал, как у нас в Деревянковке на площади богатые казаки или паны офицеры нанимали артели косарей, приходивших к нам на работы во время сенокошения, и тому подобное. Но все это были промысловые формы с ограниченным кругом деятельности, которые не связаны были с основными операциями сельского хозяйства и не во всякой общине могли найти применение. Единственная форма чисто земле­дель­ческого характера мне известна была под названием так называемой «супряги». Для вспашки земли плугом-«сабаном» требовалось обыкновенно от четырех до шести пар волов. В хозяйстве моей матери не было такого числа волов, и Явтух, ходивший «плугатырем» за плугом, «спрягался» с соседом в нашей царине, который давал две пары волов к нашим трем парам с плугом. При вспашке земли Явтух иногда удостаивал и меня чести ходить при волах вторым «погоничим». Я гордился этой ролью в артели. Держа в руках «налыгач» третьей от плуга пары волов, я перекидывал через левое плечо свой длинный «бат?г», что означало, что я и без этого орудия могу справиться с животными, и шагал рядом с ними, широко расставляя ноги с важностью взрослой особы в организации. Но и супрягой обслуживалась только одна операция вспашки в целом ряде земледельческих работ. Другие же формы земледельческого артельного труда были мне совершенно неизвестны,  а сам я не ломал над этим вопросом головы и не пытался придумать более универсальную, чем супряга, форму артели.

Когда же, ознакомившись с политической экономией по Адаму Смиту, Джону Стюарту Миллю и с трудами Чернышевского, я стал рыться в каталогах Ставропольской публичной библиотеки, разыскивая новые материалы в этом роде, то мое внимание привлекли две книги иностранной научной литературы. Это были две немецкие в русском переводе книги – Пфейфера «Об ассоциациях» и Бехера «Рабочий вопрос». Вот эти две книги дали мне ясный и определенный ответ на мучивший меня вопрос о соподчиненных ассоциационных формах, необходимых для развития казачьей общины в экономическом и культурном отношениях. Они осветили мне мой собственный кругозор, для которого не хватало фактического показательного материала, и сконцентрировали работу моей мысли на особой области социально-экономических явлений – на артелях.

Это было для меня своего рода открытие собственной Америки. Добытые мной источники, конечно, во много раз уступали по качеству и научности капитальным трудам и исследованиям Адама Смита, Джона Стюарта Милля и Н. Г. Чернышевского, но ценность их для меня состояла в обилии фактических материалов. Особенно много дал мне в этом отношении Пфейфер. Я читал обе книги с увлечением, а моя окрыленная мысль прыгала впереди недочитанных еще страниц и строчек напечатанного материала. Пфейфер и Бехер не столько одарили меня своими выводами и обобщениями, сколько взбудоражили мою психику фактическими подробностями. Обилие и разнообразие ассоциационных форм, само собой, наводило на мысль о возможности организации ассоциаций и нашему брату семинаристу в собственной нашей обстановке. Мы отдаем переплетать книги переплетчикам, а почему бы, рассуждал я, не устроить нам собственную переплетную в самой семинарии, и почему нам самим не переплетать свои книги и не брать для переплета книги со стороны? Против этого семинарское начальство не имело бы ничего. Может быть, переплетные работы оно ограничило бы определенными часами, когда семинаристы бывают свободны от уроков и обязательных занятий, но это ведь не велика беда. Еще лучше было бы завести столярную мастерскую, ведь и святой Иосиф занимался древоделием, заботясь о малютке Иисусе Христе. Мысли в таком роде вспыхивали одна за другой при чтении названных книг. Я прочел от крышки до крышки каждую книгу по два раза, внимательно вдумался в факты и из всех мыслей, бродивших в голове, остановился на одной, показавшейся мне наиболее осуществимой и наиболее плодотворной. У меня была уверенность в полной возможности организовать ассоциацию семинаристов. Мысль эту я сообщил моему близкому другу Григорию Попке, охарактеризовал ему обе книги и дал прочесть. Как я и ожидал, Попка всецело примкнул ко мне. Мы условились с ним собрать товарищей у кого-нибудь на частной квартире вне семинарии и обсудить вопрос сообща.

Два раза собиралась группа семинаристов для решения вопроса об ассоциации. В мое время в Кавказской духовной семинарии не существовало организованных кружков и собраний, на которых читались бы доклады и велись по ним прения, но семинаристы в свободное от занятий время любили собираться группами, слушать на них рассказы и сообщения о прочитанных книгах или журнальных, газетных, городских и циркулировавших в краях новостях.

Часто на таких групповых собраниях велись споры и прения, но всегда без предварительной подготовки и докладов. Фактически докладчиком был тот, кто вызывал своим рассказом или сообщением интерес в кругу своих товарищей и овладевал их вниманием. Таким характером отличались и наши собрания, с той особенностью, что заранее было известно, кто в них будет участвовать и о чем будет вестись речь. В первый раз я ознакомил собравшихся с общей постановкой вопроса об организации ассоциации для такого предприятия, которое могло бы давать средства для постановки и ведения дела в наших семинарских условиях. В собрании принимали участие самые близкие и единомышленные товарищи. При обсуждении вопроса горячих и резких споров не было; семинаристы быстро разобрались в основных положениях вопроса, благодаря предварительным разговорам моим и Попки с ними. Новизна идеи и предстоящего живого дела всем пришлась по душе. Намечено было восемь видов наиболее подходящих ремесел: переплетное, сапожное, столярное, токарное, плотничье, портняжное, слесарное и кузнечное. Присутствовавшие условились во второй раз собраться через неделю с обязательством предварительного решения за это время лично каждым для себя трех вопросов: о желательном для него ремесле, о приблизительном размере средств для оборудования мастерской и об источниках для получения этих средств. Я не помню точной цифры собравшихся товарищей в первый раз. Кажется, на первом собрании было от десяти до двенадцати семинаристов, на второе собрание явилось восемь душ, а три или четыре семинариста отказались принять участие в неосуществимой, по их словам, затее. Второе собрание прошло стройно и деловито, так как в течение недели товарищи обменивались мнениями и сговаривались друг с другом. В собрании не было длительных разговоров и каких-либо споров, а дружно, почти единогласно намечены были три ремесла для семинарской ассоциации: переплетное, сапожное, столярное. Остальные виды ремесел были отвергнуты, частью по трудности оборудования их, а частью потому, что не было охотников на некоторые ремесла. Возможность же осуществления предприятия и выгоды намеченных ремесел заключались в том, что с этими ремеслами в большей или меньшей степени были знакомы присутствовавшие и что все три ремесла могли быть оборудованы в одном большом помещении. Такое помещение было уже подыскано, и оно оказалось настолько огромным и удобным, что в нем было достаточно места для рабочего персонала и для трех видов работ – переплетных, сапожных и столярных, и кроме того, в нем же согласились два члена жить и оплачивать его теми средствами, которые они раньше затрачивали на свои квартиры.

Помещение было нанято, и сразу же было решено оставить пока открытым вопрос о членских взносах и не производить оплаты труда ввиду того соображения, что устраивалось не коммерческое предприятие, а ассоциация как опыт для выяснения преимуществ ассоциационного труда сравнительно с единоличным и для практики неподготовленных вполне технически членов. Вопросы о размере членских взносов и об оплате труда могут быть поставлены и разрешены только на основании указаний опыта. Это была моя мотивировка, с которой все согласились. Ассоциация преследовала двоякого рода цели – добывание средств и совершенствование в ремесленных работах. Если придать к этому те исключительные условия, в которых находились члены ассоциации как учащаяся молодежь, то казалось бы, что заданное дело рискованно и едва ли осуществимо. Но оно велось семинаристами по традиционным бурсацким обычаям и под влиянием бурсацкой идеологии о товарищеском единении и во взаимоотношениях. Я больше надеялся на эти жизненные условия, чем на уставы в регламентации. Мне самому казался непосильным вопрос о том, откуда можно добыть те огромные материальные средства, которые необходимы были для правильной и надежной постановки ассоциации. Все мы близко знали друг друга и степень обеспечения материальными средствами каждого. Два члена ассоциации жили в бурсе, и один из них – Григорий Попка – располагал кое-какими средствами, я жил на квартире у ректора и также имел несколько десятков рублей в запасе, а остальные члены ассоциации числились по семинарской терминологии «своекоштными», живя на вольных наемных квартирах и располагая более значительными, чем бурсаки, средствами. Этого было достаточно, чтобы каждый член ассоциации действовал по своей совести. На товарищескую совесть в общем деле и на дружеские навыки к единению близких друзей я более всего и надеялся.

В таком направлении и был прежде всего разрешен первый, самый необходимый и неотложный практический вопрос об инструментах и материалах для работ. По-товарищески, по-бурсацки, не считаясь со стоимостью инструментов и материалов, какие уже имелись у некоторых членов ассоциации, они пустили их безвозмездно в общий оборот. Владелец верстака с набором столярных инструментов обусловил бесплатное пользование ими только исправлением попорченных частей или заменой их новыми. У сапожника оказалось целых шесть сапожных колодок разной величины, два молотка, три ножа, смола, щетина, нитки для дратвы и прочее; станочки для сшивки книг быстро смастерены были столярами, были также штампы, кусок сафьяна и тому подобное. Все это безвозмездно пошло в общий оборот. Расходы на инструменты сильно были понижены благодаря наличности части их у членов. Деньги требовались главным образом на покупку материалов для поделок – досок и леса для столяров, кожи для сапожников, сафьяна, коленкора и цветной бумаги для переплетчиков. В первое время на эти расходы затрачивались деньги, собранные членами, но скоро дела ассоциации наладились, и деньги стали поступать в кассу ассоциации от заказов и за проданные поделки.

Не было также точно установленных часов для работ в мастерской. На неурочные работы все ходили по собственному желанию и усмотрению, а работы обязательные приурочены были к послеобеденному после классных занятий времени до вечера. Подгонять на работы было некого; все заинтересованы были в них лично и в общем деле, а в праздничные и воскресные дни работа кипела почти круглый день. Несмотря на крайне неблагоприятные условия для регулярной работы в мастерской, члены ассоциации наперерыв друг перед другом вели чисто товарищеское интересное для всех дело. По характеру работ члены делились на три группы. Я и Григорий Попка попеременно работали один на верстаке, а другой – на широкой строевой доске, укрепленной рядом с верстаком на крепких стойках; на верстаке производились чистые работы, а на доске – черные и подготовительные. Как и все члены, я и Попка стали на столярные работы не настоящими работниками, а скорее учениками, которым нужно было кое-чему подучиться.  Оба мы хорошо владели шершебкой и рубанком, топором, стамеской и пилой на простых работах, но слабы были в отделке вещей фуганком, в пилке досок в стойку, в нарезке шипов и тому подобном. Владелец верстака Яков Попка, двоюродный брат Григория Попки, был опытнее и искуснее в столярном деле и помогал нам своими указаниями и усвоенными им приемами. Наша малоопытность и плохое знание чистых и сложных работ не помешала нам, однако, мастерить для базаров табуретки и скамеечки, которые мы производили без окраски и каких-либо украшений. Ни я, ни Григорий Попка не умели ни красить, ни полировать и покрывать палитурой дерево, но как-то я, по собственной фантазии, окрасил суриком ножки в скамеечке такими причудливыми поясками, окрашенными вперемежку черной сажей, что на базаре детишки набросились на них, признав, очевидно, в моей особе своего художника. Отцы и матери детей покупали им эти скамеечки, и я имел некоторое время успех в столярном деле. Столярные работы требовали наибольших технических знаний и навыка в исполнении их. Проще были сапожное и переплетное ремесла, в которых нередко принимали участие и столяры, особенно в переплете книг, обильно притекавших в мастерскую. Переплетчики и сапожники изредка учились также и столярному мастерству, когда не было своей неотложной работы. Ассоциация давала возможность не только вести определенные работы по тому или другому ремеслу, но и учиться новичкам и совершенствоваться работникам в ремесленной технике. Изредка мастерскую посещали не состоявшие в ассоциации семинаристы своего лагеря в бурсе, и им не возбранялось также временно участвовать в несложных или знакомых им работах.

Вообще в часы общих товарищеских работ в мастерской, несмотря на шум и движение работников, ключом било оживление, и чувствовался подъем общего настроения. Совмещение в мастерской трех видов работ не понижало и не охлаждало товарищеского оживления при ведении совместных работ, а наоборот, действовало на всех заразительным образом. Работавшие как бы соперничали друг с другом и старались в такт с другими выказать свое рвение в выполняемой работе. Часто песни одиноких певцов или трио лучших из них покрывали шум и возню работавшей вовсю ассоциации. Весельем в такие минуты веяло в обширной комнате дружно работавших товарищей. Мастерская редко вообще пустовала. Товарищи работали в одиночку и частями в разные часы дня при малейшей возможности к тому. Мастерская находилась в глухом месте, и о местонахождении ее редко кто знал из посторонних лиц, не знали, кажется, и многие из семинаристов, а заглядывали в нее только те из них, кто и в семинарии стоял близко к нашему кружку. Мы не делали особой тайны о существовании ассоциации для сочувствовавших нам товарищей, но не желали, чтобы знало о ней семинарское начальство. Заказы по переплету книг и починке обуви добывали сами члены и их знакомые, а столяры работали, главным образом, для базаров и на мелкие лавчонки, охотно покупавшие наши дешевые изделия. Многие заказчики поэтому также не знали даже о существовании ассоциации. Одним словом, из ассоциации мы сами не делали рекламы для нее, а хранили ее, как тайну производимого нами опыта, чтобы никто не помешал нам в этом интересовавшем нас деле.

Члены ассоциации были так близки друг с другом, что в самой ассоциации царили тишь да гладь, да Божья благодать. Не было ни ссор, ни резких расхождений, грозивших если не разрывом, то беспокойст­вом и борьбой. Все мы, казалось, играли в одну дудку. Только один из членов ассоциации был постоянным спорщиком, но и он спорил не по принципиальным вопросам организованной уже ассоциации, в чем он выказывал особую, свойственную только ему стойкость по принципу «ни с места!», а единственно из-за личной амбиции необыкновенного упорства в своих воззрениях. Это был особой породы бурсак, отличавшийся непримиримым характером и невероятным упорством в отстаивании того, что не подходило к его взглядам и привычкам. Одним словом, это был, по остроумному замечанию товарищей, «не спорщик, а упорщик».

Но упорщик, которого все звали Васькой, отличался и другим, еще более надоедливым недостатком, не совместимым ни с условиями общежития, ни с совместной ассоциационной работой. Васька любил самоуслаждаться собственным пением, но так фальшиво пел, так немилосердно резал слух самого невзыскательного слушателя, что буквально все товарищи его возмущались этим самоуслаждением, тем более что он пел беспрерывно и надоедливо. При работе он гудел, как жук, но жук гудел несравненно музыкальнее его, а когда он не работал, то подпирал одной рукой подбородок для усиления звуков и убийственно, как татарская арба, скрипел. Смешные сцены нередко повторялись в мастерской. В самый разгар работ, когда все молчали и сосредоточенно углублялись в занятия, вдруг раздавался фальшивый, раздражавший всех бас Васьки. Точно электрическая искра пробегала по мастерской, все возмущенно в один голос кричали: «Васька, перестань!» – но упорщик не обращал на это никакого внимания и еще усиленнее пускал свои рулады, фальшивя на каждой ноте.

«Трио!» – вдруг кто-нибудь кричал. Три лучших в ассоциации певца: два тенора – Даниленко и Грачев, и бас Яков Попка, обладавшие прекрасными голосами и искусно владевшие ими, становились за спиной у Васьки, сидевшего на низенькой скамейке за сапожной работой, и громко пели какую-либо арию, покрывая своими мощными голосами фальшивое пение Васьки. Явное превосходство искусных певцов всегда возмущало сильнейшим образом Ваську. Он вскакивал со скамейки, плевал в сторону и энергично ругался: «У, черти! Мешают мне петь!» – и окидывал глазами мастерскую, точно желая найти сочувствовавших ему лиц, но в ответ ему раздавался всеобщий дружный смех. Васька снова с негодованием плевал и садился на скамейку.

Как ни доказывали ему товарищи, что он невыразимо фальшивит в пении и что это именно и возмущает всех, Васька неизменно парировал все доводы одной и той же фразой: «А вам какое дело? Хочу петь и пою». Вот это упорство еще сильнее возмущало товарищей. Если принять в соображение, что семинаристы вообще любили пение, специально учились петь и имели в своих рядах прекрасных певцов, то и у товарищей Васьки были поводы к тому, чтобы возмущаться его фальшивым пением и безмерным упорством. Васька не только упорно не соглашался ни с какими доводами в споре, но и высокомерно дер­жал себя в неподобающих случаях. В семинарии был богослов Иван Иванович Победоносцев, обладавший хорошим голосом и прекрасно исполнявший роли из «Жизни за царя» Глинки. Когда Иван Иванович пел чистым и сильным басом арии из этой оперы, то все семинаристы заслушивались его пением, и в том числе Васька. Но когда семинаристы говорили ему: «Ты бы хоть немного поучился петь у Ивана Ивановича», он с апломбом отвечал: «А мне какое дело до него? Пусть себе поет по-своему, а я буду петь по-своему». Над Васькой в таких случаях смеялись, а иногда даже издевались, но горе-певец или упорно молчал, или, не стесняясь, ругался: «Пойдите вы к черту! Отвяжитесь!»

И тем не менее, Васька был одним из столпов ассоциации. Как это могло произойти? Очень просто. Он был реалистом, тогда как мы были идеалистами. Весь идеализм нашего товарища выражался в его любви к пению. Кроме пения, он ничем не увлекался, как реалист смотрел на все, что было посильно его уму и пониманию, практично и здраво, «никаким умораздражением» – по его словам – «не занимался», но раз в чем убеждался, к тому и привязывался в границах своего несокрушимого упорства. Единственной же его привязанностью была работа. К этому влекла его натуру и ассоциация, и этим резко выделялся он и в ассоциации. Недаром товарищи говорили о нем: «Руки у Васьки сильные, ноги крепкие – работник хоть куда!» Действительно, работником в ассоциации он был первостепенным; никто дольше его не засиживался в мастерской и никто больше его не вносил труда в ассоциацию. Васька занимался сапожничеством и до поступления в ассоциацию, в которую он внес полный набор сапожных инструментов и чинил в ней сапоги. С двумя почти всегда молчаливыми и покорными товарищами по ремеслу Васька давал наибольший, сравнительно с двумя остальными ремеслами, доход в кассу ассоциации. Не было того дня, в какой бы Васька не сидел в мастерской на своей низенькой скамеечке, с полотняным фартуком спереди и широким блестящим ремешком вокруг головы, чтобы не падали на глаза волосы, как это делали русские ремесленники, носившие длинные волосы в скобку. Васька, впрочем, при работе надевал на голову ремешок даже тогда, когда у него были короткие волосы. Если же у него спрашивали, зачем он надевал на голову ремень, то он невозмутимо отвечал: «Так лучше».

Васька двумя годами был старше меня и вообще старше всех в ассоциации. Отчасти он был уже искушен жизнью, «тягал уже» – по его словам – «косу» при сенокошении и уборке хлеба и в достаточной мере был знаком с земледельческим хозяйством великорусского крестьянина. Когда, ознакомившись с работами Пфейфера и Бехера, я повел пропаганду об организации ассоциации, то Васька в числе первых пристал к нам с Попкой в сотрудники. Из собственной практики в селе он вынес уже убеждение в преимуществах совместных, артельных работ перед работами индивидуальными и обособленными. Но одним тем, что выполнял обыкновенно Васька, над тем он только и задумывался. Никаких идеальных перспектив он не рисовал ни себе, ни другим, и не проявлял никакого творчества в этом отношении. Когда я пустил как-то пробный намек о необходимости пропаганды между крестьянами об ассоциационных формах труда, то Васька сказал мне на это: «Как ты двинешь крестьянина, когда он, как перегруженный воз, не может сдвинуться с места. Пусть-ка сам задумается. Дурак только не разумеет, что во всяком деле артелью выгоднее двигаться, чем одному». В этом ответе заключались основы миросозерцания Васьки. Универсальное значение ассоциационных форм труда было аксиомой Васьки. Я знал, что с этой позиции мысли его нельзя сдвинуть, и ценил за это как устойчивый столп нашей организации, сам же увлекался самыми широкими идеалистическими предположениями и искал подтверждающих фактов в деятельности нашей ассоциации.

Я неукоснительно и внимательно следил за тем, что и как двигалось и делалось у нас. Ознакомившись с трудом Пфейфера, я хорошо знал о значении в ассоциации членских взносов, о размерах их, о внесении их в общую кассу, о доходах и расходах ассоциации по операциям ее, о заработной плате и тому подобном. Но ни бухгалтерии, с которой я не был знаком, ни записей по таким статьям, как членские взносы или оплата труда, фактически у нас не велось. Тем не менее, у нас тщательно делались записи о расходах и приходах по каждому ремеслу особо. Я часто рассматривал эти записи, подсчитывал их, учитывал, сколько стоили материалы при выработке из них новых предметов и сколько их шло на починку поступавших в мастерскую предметов, сопоставляя эти расходы с доходами за проданные вещи и с полученными за ремонт деньгами. Эта примитивная бухгалтерия давала нам указания о том, что наши расходы не только покрывались доходами, но часто доходами превышались расходы в несколько раз, как это резко замечалось в сапожном ремесле на починке обуви или в переплетном деле. То же замечалось по продаже табуретов и скамеечек у столяров. Такие избытки получались, разумеется, потому, что в расходы не входили ни квартирная плата, ни стоимость даровых материалов и инструментов, ни амортизация купленных инструментов, ни, главное, оплата труда. Я производил приблизительные надбавки по всем этим статьям расходов. Тем не менее, превышение доходов над расходами, хотя и в меньших размерах, оставалось, и тем не менее, дефицитов ни по одному из трех ремесел не замечалось.

Убедившись по моим предварительным справкам в том, что дела ассоциации ни в коем случае не шли в убыток нам, я предложил произвести сообща всем членам ассоциации учет наших приходов и расходов. Мы собрались и с интересом занялись этой работой. Я заранее исключил из учетов такие тонкости, как амортизация инструментов, чтобы они не путали расчетов по основным цифрам, тем более что некоторые члены совсем не имели представлений о том, что такое амортизация, я установил только две рубрики с подразделениями: доходы были подразделены на доходы от продажи поделок ассоциации и на доходы от исполненных работ по починке обуви и по переплету книг, так как столярных починок почти не было. Полученные результаты превзошли наши ожидания. Учет произведен был нами, кажется, на третьем месяце существования ассоциации, и плюсы получились по всем статьям учета. Это было так ясно и показательно для всех, что все члены ассоциации убедились в полных успехах ее, а Васька, как протодиакон, громко возгласил: «Ура!» – и, казалось, более всех торжествовал.

– Что же дальше у нас будет? – кто-то поставил вопрос.

– Об этом надо подумать, – ответил я политично.

У меня давно было обдумано решение поставленного вопроса. Собственные разведки в цифровых материалах и особенно только что произведенный генеральный учет достижений ассоциации привели меня к той мысли, что нужно бросить семинарию и попробовать устроить с товарищами земледельческую ассоциацию на Черномории. Мысль эта более месяца грызла мне голову и так овладела мной, что я еле сдерживался от того, чтобы не поделиться ей здесь же на генеральном учете. Но благоразумие удерживало меня. Я решил переговорить предварительно с теми из товарищей, в которых я убежден был как в своих единомышленниках. Так я и сделал.

Тогда же, уходя из мастерской, я поведал свою сокровенную мысль своем другу Грицьку Попке. Убеждать его не требовалось; он не раз говорил мне: «Куди ти, туди ? я с тобою». Тем не менее, мы серьезно обсудили вопрос об оставлении семинарии и о поездке в Черноморию для организации в ней земледельческой ассоциации. До окончания курса в философском классе семинарии было около трех месяцев, включая в них и две недели пасхальных праздников. Неразумно было бросать семинарию, не окончив философского класса, дававшего право на поступление в высшее учебное заведение. Но желание поскорее осуществить земледельческую ассоциацию было так велико, и соединенные с этим планы были так грандиозны и увлекательны, что я очаровал ими и моего милого Грицька. Постепенно с помощью земледельческой ассоциации проектировал я переустроить родную Деревянковку, потом мысль беспрепятственно перескакивала на целую Черноморию, а за Черноморией потянулась вся Кубанская область и, может быть, – чем черт не шутит? – земледельческими ассоциациями усеяна будет вся Россия. Раз дело удастся на Черномории и вообще на Кубани, то почему ему не привиться по всей России и в Сибири. Всякого рода охотников на это, без всякого сомнения, найдется немало, и за людьми знающими и авторитетными тоже не будет остановки. О нашем опыте можно будет написать и напечатать убедительную книгу, и тогда и Деревянковка, и Черномория, и Кубань, и, быть может, вся Россия гигантскими шагами двинутся по пути экономического и культурного развития. Мои фантастические планы были так убедительны и увлекательны для нас, что мы с Попкой порешили бросить безотлагательно семинарию и ехать в Черноморию для насаждения земледельческих ассоциаций на родине.

– А если потребуется, – делился своими соображениями воодушевленный Попка, – окончить философский класс, то мы съездим в Ставрополь и сдадим дополнительные экзамены.

– Верно, – поддержал я друга. – А знаешь ли, Гриша, что я тебе скажу? Если мы двинемся сейчас же в Черноморию, то выиграем целый год. Если же останемся в Ставрополе до окончания экзаменов, то до июля в Черномории «бояре вже ? мед увесь поп’ють». Сено будет в копнах и стогах, хлеб почти весь будет снят. Что же нам останется тогда делать? Придется ждать следующей весны.

– Верно, верно, – подтверждал Попка.

– А если станем сразу с весны на работу, то и здоровье поправим, в силу войдем. Так говорил мне и доктор, который уговорил ректора отправить меня с братом на кумысное заведение. Он сказал нам: «Езжайте вы на свои родные степи. Там вы скоро поправитесь». Следовательно, и поэтому надо поспешить на Черноморию.

– Верно, – подтверждал Попка. – И мне тоже надо запастись здоровьем. Так и мне говорил дядя и знакомый ему доктор.

Таким образом, по всем изложенным соображениям мы с Грицьком решили действовать решительно и с весны заложить в Черномории земледельческую ассоциацию. Одновременно наметили мы своих сообщников – Якова Попку, двоюродного брата Грицька, и Ваську. Последнего Грицько находил неподходящим кандидатом, ставя на вид его упорство и опасаясь серьезных расхождений с ним. Но со своей стороны, я указал на то, что именно упорство Васьки служит надежной гарантией его участия в деле, раз он будет с нами, а он ведь стойкий и упорный сторонник ассоциации, то никакими силами никто не  сдвинет его с занятой уже им позиции. Попка сдался.

На другой день Григорий Попка поговорил с его двоюродным братом Яковом, а я – с Васькой. Оба они согласились соединиться с нами. Вчетвером мы составили план для увлечения и остальных членов в земледельческую ассоциацию. Назначено было новое собрание. Но на этот раз картина совещания сильно изменилась. Мое предложение о необходимости перенести деятельность ассоциации из Ставрополя в Черноморию не вызвало прежнего приподнятого настроения. Трое наших союзников молчали в ожидании, что скажут остальные четыре члена. Только один из них, Кирилл Грачев, с живостью сказал: «Ну что ж? Поедем все на Черноморию. Там у нас дело закипит ключом». Остальные три члена отрицательно закачали головами, точно кто-то нечаянно брызнул на них кипятком. Наступило минутное молчание.

– Ну так кто же поедет из Ставрополя и кто останется на месте? – обратился я к собранию.

Пятеро нас – я, Григорий Попка, Яков Попка, Васька и Кирилл Грачев – категорически заявили о поездке на Черноморию немедленно с весны, чтобы не потерять весенних и летних работ, два сапожника, работавшие с Васькой, в смущении заявили: «Мы не пойдем, нам это не с руки». Даниленко высказался без всякого смущения:

– Я с величайшим удовольствием поехал бы с вами, господа, но не имею права на это; у меня есть свои личные обязательства. Я их не нарушу, и поэтому только не поеду с вами. Ты, Яша, знаешь, о чем я говорю, – обратился он к Якову Попке, своему близкому приятелю.

– Знаю, – ответил тот, – тебе нельзя ехать из Ставрополя.

Знали и мы с Грицьком эту причину. У красивого и элегантного Даниленко, обладавшего прекрасным тенором, была под масть ему в полном смысле слова красавица невеста. Влюбленные друг в друга молодые люди порешили ждать два года, в течение которых Даниленко должен был окончить семинарию, после чего они обвенчаются. Муж пострижется во священника и поедет на приход, а жена, превратившись в матушку, поедет с этим почетным наименованием вместе с ним.

Тут же на собрании мы попросили трех остававшихся в Ставрополе товарищей держать в секрете нашу поездку на Черноморию, чтобы не было никаких препятствий к осуществлению наших желаний. Нам дано было это обещание. Сообща также мы решили не ликвидировать ассоциации, а просто разверстаться в том, какие из нужных нам инструментов и вещей заберем мы с собой и какие останутся на месте, в Ставрополе, у трех товарищей. Деньги же мы сразу поделили на восемь равных частей по числу членов ассоциации. Я попросил товарищей освободить меня от разверстки вещей, так как я хотел запастись разными знаниями по хозяйственной части до отъезда, и после не принимал уже никакого участия в ставропольской ассоциации.

После решения всех этих вопросов Даниленко, быстро пожав всем руки, выскочил опрометью из помещения и как вихрь помчался вдоль по улице.

– Поб?г батько до сво?? матушки, – сострил приятель его Яков Попка.

Все весело рассмеялись, потому, вероятно, что все знали об обязательствах Даниленко.

Когда же из мастерской вышли остальные два члена, не пожелавшие ехать с нами, то тот же Яков Попка, перекрестившись, произнес:

– Баба з воза, кобил? легше!

Снова раздался веселый смех. Но Васька выразился решительнее:

– Черт с ними! На что они нам сдались? Молчальники и лодыри.

Васька, работавший с ними, выразил, вероятно, правильную оценку ушедших. Это были действительно какие-то молчальники, вялые и редко с кем из товарищей говорившие члены. Их как бы и не было в ассоциации. Приходившиеся на нашу долю остатки общего имущества мы решили передать Даниленко.

Наша новая пятичленная земледельческая ассоциация энергично взялась за подготовку к выезду из Ставрополя. Решено было на доставшиеся на нашу долю деньги купить крепкую лошадь и поместительную повозку для помещения в ней, кроме наших вещей, топоров, ножей, пилы, долота, посуды, прикупив и другое необходимое в дороге снаряжение, в том числе ружье для охоты на птицу и зверя. Все это было потом размещено и приспособлено на повозке, но вещей было так много и между ними такие, что и сидеть было негде. Мы заранее решили, что повозка не для нас, а для вещей.

Но первый же практический вопрос, относившийся непосред­ст­венно к ассоциации, вызвал продолжительные и не столько горячие, сколько неожиданные и удивившие всех, кроме Васьки, прения. Нас было четыре черноморца: я, Григорий Попка, Яков Попка и Кирилл Грачев – и для нас не могло быть никаких сомнений в том, что наша ассоциация должна была основаться в Черномории, где прекрасных свободных земель, доступных нам, всем четырем – казакам, было много, и широко развиты были ценные промыслы – богатейший на всем Северном Кавказе рыболовный промысел и связанный с ним промысел по добыванию поваренной соли, так называемой самосадочной, кристаллизовавшейся ежегодно в соляных озерах. Приготовленная впрок рыба – соленая и копченая – развозилась в огромном количестве чумаками в южной России и в Украине, а солью продовольствовалась большая часть населения Северного Кавказа. Мы рассчитывали на эти два с миллионными оборотами промысла. В Черномории и вообще на Кубани находились хорошие летние заработки при сенокошении и уборке хлеба, на которые целыми тысячами приходили из Украины и южнорусских губерний косари. Все это были такие общеизвестные и показательные условия в Черномории, что лучших едва ли можно было найти для организации земледельческой ассоциации. Тем не менее, Васька пытался доказать, что артель предпочтительно было бы основать в его родном селении, населенном земледельческим, привыкшим к этого рода хозяйству великорусским населением.

Это было единственное сколько-нибудь веское соображение о преимуществах крестьянского села перед казачьей станицей: в селе жили крестьяне-земледельцы, а в станице – военные казаки. Нужно заметить, что в этот раз Васька не упорствовал, а с воодушевлением спорил и приводил всевозможные аргументы. Но когда спор перешел на факты, он был разбит на всех пунктах. Если Васька говорил, что в его селе прекрасные земли и что их можно снимать по самым дешевым ценам в аренду и у земледельцев, и у мужиков, то мы возражали ему, что у нас земли не хуже и что каждый из нас в своей станице – я в Новодеревянковке, Грачев в Бриньковской, а Яков Попка в Старотитаровке – можем бесплатно, без всякой аренды пользоваться для распашек и сенокошения таким количеством свободной казачьей земли, какое ему заблагорассудится по хозяйству, так как никому не воспрещается нанимать косарей или вступать в товарищество с другими казаками. Если Васька соблазнял нас тем, что в реке, протекавшей у его села, водится много всякой рыбы и раков и что сам он ловил аршинных щук и легко налавливал по ведру раков, то мы приводили ему факты, что у нас казаки ловят не только аршинных щук, но осетров и севрюгу в два и в четыре пуда, а сомов и белугу – даже в пять и десять пудов весом, и что в лиманах и в море вместе с красной рыбой казаки тысячами добывают белую рыбу, тарань, судака, леща, селедку и прочее, а в Новодеревянковке семинаристы с Харитоном Захаровичем вытаскивают его волокушей из реки, кроме рыбы – карпов, щук, судака – раков в один раз по пяти и шести ведер. Васька глубоко вздыхал, потел и чесал затылок, приводя разные доводы в пользу родного села. «А у нас в селе, – говорил он, например, – ажно три кузнеца: один так закаливает железо и сталит топоры и лемеши от плугов, как не сталят и на заводе, другой снабжает свое и окрестные села такими подковами, гвоздями и ухналями, каких не достанешь в лавке, а третий так ошиновывает  колеса подводы и телеги, что на них свободно можно ездить целый год и даже больше года без починки и перетягивания заново шин». Мы в таких случаях не возражали Ваське, а просто до упаду хохотали. После двух-трех доводов в таком роде Васька спохватился и снова налег на затылок, как делал это всегда в затруднительных случаях. Я воспользовался этим моментом и серьезно сказал ему:

– Васька! Перестанем спорить. Ты приводишь такие доводы, какие не убеждают нас. Если бы мы, так же как ты, стали рассказывать тебе, что в казачьих станицах есть и чего в крестьянских селах нет, то, пожалуй, и суток было бы мало, чтобы окончить наш спор. Но нас, казаков, ведь четверо, а ты один, и если бы в твоем селе условия для ассоциации были благоприятнее, чем у нас в Черномории, то мы все-таки поехали бы к себе домой, а не к тебе в гости. Как ты думаешь: резон ли я тебе привожу или нет?

– Резон! – растерянно ослабевшим голосом произнес он, снова энергично почесал затылок, плюнул в одну сторону, махнул рукой в другую сторону и обычным своим тоном с обычной своей манерой соглашаться сказал: – Ну, черт с вами! Поеду к вам на Черноморию.

Васька сдался. Почему? Потому что он убежден был в превосходстве ассоциационного труда перед единоличным и как реалист в области существовавших условий и обстановки по-своему понимал выгоды ассоциационного принципа, главным образом, лично для себя, а затем уже для семьи и родного села. Если бы он связывал выгоды ассоциации для семьи и села в такой же степени, как и лично для себя, то, конечно, он не бросил бы родного села и не поехал бы к нам в Черноморию. У нас же, казаков-идеалистов, личные и семейные интересы отходили на задний план, и мы мечтали о выгодах не одной какой-либо станицы, а целой Черномории и с ней всего Кубанского казачьего войска. Основы для таких мечтаний были для нас правильны и неоспоримы. Если будет благоденствовать все казачье войско, то будут благоденствовать и его казаки. Теперь прошлое, о котором я рассказываю, в нашем споре с Васькой представляется мне генеральным боем из-за принципа ассоциации между Васькой с его идеями злободневного реалиста и идеалами восторженных казаков как рисовались они мне и как мне удавалось ими заражать и своих товарищей. Если я прибавлю, что я и отчасти Григорий Попка со мной увлекался Адамом Смитом, Джонсом Стюартом Миллем, Чернышевским, Пфейфером и Бехером и к нам двоим примкнули Яков Попка и Кирилл Грачев, а Васька этим слабо интересовался и больше полагался на собственный опыт усердного работника, то победа идеализма в его блестящих, хотя и несбыточных перспективах, станет понятной. Мы, идеалисты, логически шли по своему пути, а Васька тоже логически, по-своему, но разница между личностью, ­семьей и селом, как относился к ним Васька, и личностью, семьей, станицей и целым казачьим войском,  как относился к ним я, мысливший самостоятельно в этом направлении, штудировавший труды Адама Смита, Милля, Бехера и Пфейфера и ставивший выше всех авторитетов Чернышевского, разница эта была огромнейшей дистанции.

После сдачи Васьки на капитуляцию, возник другой, коренной, в сущности, вопрос: в каком месте следовало осесть нашей ассоциации? Я хорошо понимал, что для самостоятельной нашей деятельности наилучшие условия представляла моя родная Деревянковка. На родном пепелище моей семьи было достаточно помещения в большом доме и в просторной кухне, были во дворе все хозяйственные строения, были кой-какие остатки от прежнего хозяйства – плуг, пара волов, воз и прочее. Ассоциация тоже располагала собственной лошадью, достаточным количеством инструментов, необходимых при ведении сельского хозяйства, и хватило бы денег на покупку второй пары волов. С этими средствами можно было бы повести на нашей старой царине запашки земли при помощи супряги с кем-либо из соседей. Но я не хотел стеснять сестру Домочку в нашем старом гнезде, в котором она хозяйничала, и не знал, как отнесется к моим грандиозным планам старший брат Василий. Тащить ассоциацию при таких условиях в Деревянковку я считал невозможным и сообщил эти соображения Григорию Попке.  В станице Тимашевской двор деда Попки был больше, богато обставленный в хозяйственном отношении, чем мой двор в Деревянковке, но наследником имущества был генерал Попка, дядя Грицька, и он также  мог отрицательно отнестись к заманчивым планам племянника. Мы решили с Грицьком не предлагать для ассоциации ни Деревянковки,  ни Тимашевки, тем более что в обоих станицах не было таких благоприятных условий для нас в экономическом отношении, как в станицах Якова Попки и Кирилла Грачева. Но в станицу Старотитаровскую, в которой жил отец Якова Попки, старый и крутой по нраву священник, несмотря на то, что станица Старотитаровская была расположена на берегу огромнейшего, изобиловавшего рыбой лимана, почти на околице станицы находились нефтяные источники и вблизи богатые соляные озера, нельзя было двинуться, не спросив разрешения отца Попки. Кирилл же Грачев сам всячески настаивал на том, чтобы мы поселились в его Бриньковской станице. Он был уверен, что отец его, дьякон этой станицы, не откажет нам во временном помещении, и еще более надеялся на то, что мы сразу сойдемся с местным молодым и очень либеральным, но вдовым священником, который увлекался сельским хозяйством, купил даже немецкий плуг, большую новинку в наших местах да и вообще на всем Северном Кавказе, и, наверное, войдет охотно в компанию с ассоциацией. Общие же экономические условия в Бриньковской станице были еще благоприятнее, чем в Старотитаровской. Бриньковская станица находилась при большом лимане ее имени, который соединялся с Азовским морем через гирло, то есть через горло, узкий и глубокий пролив с моря. Через него каждую весну проходило несметное количество красной и белой рыбы для метания икры в плавнях, примыкавших к лиману с другой стороны. В эту противоположную к морю сторону лимана впадала самая большая на Северном Кавказе степная река Бейсуг, «князь-вода» – в переводе с татарского языка, и в плавни ее проходили весной несметные полчища рыбы для метания в них икры.  Невдалеке от станицы находились также обширные ясенские соляные озера, а главное, к станице примыкали роскошные степи и обилие свободной превосходной земли. Споров о местопребывании земледельческой ассоциации и препятствий не было никаких. Решено было осесть в станице Бриньковской.

Партнеры: