Гипанис / Издательская деятельность / Ф.А.Щербина- Воспоминания,т.II / Глава 28. Проводы и шестнадцатилетняя матушка.

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Глава ХХVIII

Проводы и шестнадцатилетняя матушка

Наши приготовления к отъезду на Черноморию начались в Великом посту перед праздниками Пасхи. Мы рассчитали, что это было самое удобное время для того, чтобы уехать нам из Ставрополя никем не замеченными. Особенно важно было это для меня и Григория Попки. Я жил у ректора, и ему надо было отвести глаза от моего бегства из семинарии и из города Ставрополя. Попке также нужно было уехать так, чтобы не заметил этого его брат Антон, с которым он жил в бурсе. Незаметно мы перенесли все белье и одежду частями в штаб-квартиру в мастерской, во дворе которой уже стояла купленная крепкая лошадь и просторная повозка. В назначенный день с утра все уложено было в повозку. На мое счастье, ректор в тот же день должен был участвовать в каком-то архиерейском служении. Я воспользовался этим, и в тот момент, когда он оделся, я подошел к нему и испросил позволения поехать на празд­ники к дяде в село, предупредив его, что меня ждет уже подвода. Ректор спешил и, не расспрашивая меня, коротко сказал: «Поезжай с Богом!» – благословив меня на дорогу. Когда ректор сел в фаэтон и уехал, а вслед за ним Егор исчез из дому, я немедленно отправился в нашу штаб-квартиру. Также удачно и Григорий Попка обошел своего брата, ушедшего вместе с другими семинаристами из семинарии на то же архиерейское богослужение, в котором участвовал ректор. Мы вдвоем были свободны, а остальные товарищи ничем не были связаны в этом отношении.

Вечером мы находились одни в штаб-квартире. Никто в этот вечер не видел нас и никто не догадывался о том, что на следующий день с самого раннего утра нас не будет уже в Ставрополе. На проводы из осторожности мы не пригласили никого из товарищей. Тем не менее, Даниленко секретно вместе с Яковом Попкой неожиданно для нас устроили проводы. Тем же вечером, как приготовились мы к отъезду из Ставрополя, он явился к нам в гости вдвоем со своей невестой. Несмотря на предстоявший нам длинный и утомительный путь, мы весело, с оживлением и беззаботностью провели этот вечер. Невеста, которая заранее называла себя матушкой, то есть женой священника, оказалась милой, подвижной, остроумной и веселой девочкой. Ей только месяц тому назад исполнилось шестнадцать лет, но предусмотрительная родительница торжественно, в присутствии близких к ней гостей, обручила ее с Даниленко, который в это время и жил как свой член семьи у будущего тестя и тещи на дому. Как семьянин он часто уходил вечерами с невестой к знакомым. Так произошло и вечером перед нашим отъездом. За невозможностью прийти к нам на проводы очень ранним утром, молодые люди пришли проводить нас вечером.

Кроме Якова Попки, близкого друга Даниленко, никто из нас не видел нашей гостьи. Но когда она явилась к нам вечером в штаб-квартиру, все мы были очарованы ей, и не столько ее девичьей красотой, сколько наивной простотой, веселостью и удивительным остроумием молоденькой девицы. Боюсь, что я не смогу с достаточной точностью передать подробности неожиданной встречи для движимой высокими побуждениями и жаждущей великой деятельности ассоциации с этой жизнерадостной гостьей. Казалось бы, что ей, мирной и забавной девочке, было не под силу поднять наше и без того приподнятое настроение, и притом в первый священный, так сказать, момент нашего самостоятельного движения. Вышло, однако, как раз наоборот.

Представьте себе красивую, полную женственности юную-преюную девушку немного выше среднего роста. Тонкая, стройная и элегантная фигура, белое и одухотворенное лицо с изящным овалом и с горящим непрерывно румянцем на щеках сразу приковали общее наше внимание к появившейся у нас незнакомке. Нас, естественно, поразило неожиданное проявление красоты, жизненной силы и молодости. Для юношей, мысленно закалявших себя на тяжелый земледельческий труд с его невзгодами стужи и холода, слякоти и грязи, жгучих лучей солнца и удушливой духоты, это был поразительный контраст в виде юной ослепительной красавицы. Мы впились глазами в явное это несоответствие наших героических влечений с реальным совершенствованием природы. Со всей силой напряженности мы невольно старались уловить и запечатлеть это поразившее нас блещущей юно­стью лицо, но один миг, и оно, как метеор на небе, скользнуло с нашего горизонта. Красавица поникла головой и внимательно всматривалась в обильно покрывавшие пол стружки у верстака, в которых запутались ее ноги. Поняв, что случилось с ее ногами, она быстрым движением одной ноги произвела такой толчок, что стружки каскадом полетели от нее в разные стороны. В то же время, точно по мановению какого-то невидимого духа, на смену одухотворенному лицу  неслись и стреляли нам в глаза иные признаки живой неподдельной красоты. Сперва бросились в наши взоры две пышных косы черного, как вороновое крыло, цвета, висевшие не сзади головы на спине, а перекинутые через плечи на грудь, почему они и напрашивались на наше внимание; затем потупленные глаза потихоньку приподнялись вверх, и сразу они, большие, черные и ярко блестящие, осыпали нас светом, как солнце, вышедшее из-за туч; еще один миг – и алые  губы слегка улыбались нам, казалось, сами собой, в полном, однако, согласии не то с идеально изящным, точно скульптурно изваянным носиком, не то с длинными пушистыми ресницами на глазах в соседстве с тонкими шелковисто-черными бровями; наконец, в заключение раскрылся славный для всей физиономии ротик, небольшой, как бы художественно нарисованный, но решительный и властный, так как только с его движения могли раздаваться членораздельные звуки голоса, лучшее украшение человеческого существа. Юная девица приветствовала нас:

– Здрастуйте вам! – с сильнейшим украинским акцентом. Так представилась нам, а не мы ей, будущая духовная особа – матушка в шестнадцать лет!

Вероятно, люди чопорные, аристократически гувернантками и гувернерами с малых лет вышколенные, услышав это приветствие писаной красавицы, с возмущением воскликнули бы: «Фи донк! Такая красивая и такая неблаговоспитанная!» Они сказали бы сущую правду в переводе, конечно, на их взгляды, понимание и язык. Это была красивая чистокровная украинка. А если бы они узнали, что эта украинка выше всего в бренном свете ставит свою заветную мечту быть матушкой, то, вероятно, еще решительнее выразились бы: «Какая дурища! Да она могла бы рассчитывать на брак с любым великосветским кавалером и даже с лейб-гвардейским офицером!»

Отец и мать красивой украинки, мещане города Ставрополя, были выходцы из Полтавской или Черниговской губернии. По тому времени они дали домашнее образование своей дочери, выучили ее двум молитвам – «Отче наш» и «Верую во единого Бога», но не научили ее грамоте, потому что сами были безграмотные и люди бедные, а отец, к тому же, был хотя человек и с головой, разумный от природы, но больной, малосильный и почти не работник. К счастью малютки, которой при крещении дано было имя Софии, мать ее была женщина здоровая, энергичная и заботливая. Она содержала семью в трудные годы, заботилась о больном муже и о маленькой дочери; она же дала ей надлежащее, по их материальному положению, домашнее воспитание. К восьми годам Соня была приучена ко всем домашним искусствам: подметала в комнатах, в маленьком коридорчике и даже во дворе – от дверей в хате до калитки на улице, «мазала дол?вку» и белила стены хаты, топила печку и варила борщ и кашу, а матери помогала хлеб месить и выпекать,  мыла и чистила посуду, вообще держала все в чистоте и порядке по хозяйству. Соня была девочка бойкая и понятливая и очень рано пристрастилась к главному женскому искусству в мещанской трудовой семье – к шитью белья и мещанских костюмов. На первых порах Соня это искусство почерпнула из уроков матери, немного «тямившей», по ее выражению, по этой части, а затем бойкая и любознательная девочка стала совершенствоваться в шитье и кройке путем самообучения. К двенадцати годам дочь перещеголяла в излюбленном искусстве свою мать, на которой лежали более тяжелые и грубые работы по хозяйству. Но мать и дочь действовали сообща: мать добывала у соседей заказы, а дочь мастерски исполняла их. Соня прекрасно шила, мыла и гладила утюгом, который она купила на собственные средства и очень гордилась этим инструментом в кругу своих маленьких приятельниц. «А у мене, – говорила она  самодовольно, – есть вже св?й утюг». С помощью своих приятельниц Сонька, как маленькая мышка, проникала к лучшим портнихам и даже в модную мастерскую. Всюду она, присматриваясь, при всяком удобном случае расспрашивала и, что называется, хватала знания на лету. В четырнадцать лет она у соседей считалась не девчонкой, а портнихой – «швачкою и кравчихою», как называла ее мать, прибавляя к этим словам «моя». Соню зазывали к себе на работы лучшие портнихи, и даже в лучшей модной мастерской предлагали ей приличную плату, но она не расположена была идти внаймы, хотела работать и жить не у чужих людей, а дома у себя с матерью и отцом.

Но когда Соня как работница стала на свои ноги, то случайно заинтересовалась прекрасными искусственными цветами, увидав их в одном богатом доме, на хозяев которого она работала по заказу белье и костюмы для детей. И раньше она довольно искусно приготовляла по домашности «кв?тки» к иконам и к картинам, но она это делала между прочим, как и другие домашние дела, ради собственного удовольствия. Соня больше любила живые цветы. У нее был при хате свой небольшой огородик, в котором все росло на своем месте: кусты «рож?», «троянди» и «а?русу» – в одном месте, а в другом – с весны появлялись гвоздика, мак, любисток, мята. Но Сонька не видела искусственных, изящно воспроизведенных цветов, а увидев, прельстилась ими, и, узнав, что искусственные цветы приготовлялись на проволоке из хороших цветных материй и бумаги, сама попробовала приготовлять их по этому способу и быстро овладела искусством. Таким образом, к портняжному ремеслу присоединилось приготовление искусственных цветов, ставшее вскоре хорошим подспорьем в хозяйстве. Новым ремеслом занималась вся семья: мать покупала разноцветную бумагу и цветную материю, продавая цветочные изделия, больной отец подбирал, сортировал и резал на части ножницами материалы для работы, а дочь производила цветы и веночки. Бедная семья, благодаря искусной работнице-дочери и умелой работе матери по добыванию заказов и реализации дочерних работ и изделий, ожила и стала жить в довольстве. Втроем они жили душа в душу: дочь любила отца и мать и всячески заботилась о них, а отец и мать любили дочь и гордились ей.

Вот в это время в тихо и мирно живущей семье случилось необыкновенное происшествие, напугавшее стариков и озаботившее дочь, но вместе с тем положившее начало роману дочери Сонечки с Даниленко.

Шестнадцатилетней красавице Соне не давали проходу на улице молодые люди, пристававшие с любезностями к ней, но она, хотя и неделикатно, грубо умела отделываться от них. Однажды, когда Соня проходила по бульвару, на одной из бульварных скамеечек сидело несколько молодых офицеров.

– Давайте, – предложил один из них, – пригласим эту красавицу сесть рядом с нами на скамеечку.

– Да это такая злюка, что к ней нельзя и подступить, – сказал другой.

– Пустяки! – заметил третий. – Я пройдусь с нею по бульвару и без вас посижу с ней где-нибудь на скамеечке.

Это был никем не превзойденный фат офицер, молодой, красивый, ловкий танцор, бойкий собеседник и богатый сынок какого-то сановного папаши, соривший деньгами и сокрушавший сердца девиц высшего круга. Хорошо зная его с этой стороны, товарищи не возражали против его хвастливого заявления.

Как только Соня поравнялась с офицерской скамеечкой, фат офицер встал, левой рукой привычно подобрал гремевшую саблю, подошел к Соне и обратился к ней, сделав под козырек и приняв самую элегантную позу, со словами:

– Извините, пожалуйста, мне, мамзель, мою дерзость, позвольте представиться вам.

– Не позволю! – отрезала Соня, не обращая никакого внимания на офицера и продолжая быстро идти по бульвару.

Офицер тоже прибавил шагу и снова заговорил:

– Крайне сожалею, что вы так строго относитесь ко мне, я хотел с вами познакомиться, чтобы сказать вам не любезность, а чистосердечно выразить вам ту сущую правду, что я от роду не видел такой небесной красоты, какою наградила вас природа.

– Спасибо, пане, вам за це, – сказала спокойно Соня. – Чи чули ви таку не любезн?сть, а правду: «Одчепись од мене, дурило!» Це я кажу ус?м хлопцям, як? без церемон?? пристають до мене на вулиц?. Вибачайте, пане, це кажу я ? вам на ваше щастя та здоров’я.

Офицер понял невозможность одолеть девицу обычными его приемами, остановился и задумался, не упуская из виду ее. Когда же она повернула с бульвара на сторону, то офицер издали пошел вслед за ней и проследил до самого ее дома. Но, отворяя калитку, Соня также заметила навязчивого офицера и насторожилась.

Прошла неделя или две. Соня, усиленно занятая работой, почти не выходила на улицу, но когда она вышла, то заметила на своей улице навязчивого офицера. Он снова подошел к ней и просил позволения познакомиться, но она упорно отказывалась от знакомства. В это время из-за угла случайно вышел Даниленко. Соня прибегла к уловке и сказала офицеру:

– Ви так дуже до мене приста?те, а про мене погану славу по вулиц? пуска?те. Он сюда ?де м?й двоюр?дний брат. Що я йому скажу?

Офицер, взглянув на крупную фигуру брата, сказал:

– Ну, извините меня, до другого раза не на улице, – и быстро зашагал в противоположную сторону. Соня знала в лицо Даниленко и от приятельниц слышала о нем как об очень учтивом и благовоспитанном певце, артистически исполнявшем песни, и прибегла к новой уловке.

– Паничу! – обратилась она запросто к Даниленко. – Будьте ласкав?, побалакайте трошки отут зо мною, щоб одв"язалась од мене ота нав"язка, – и она указала пальцем на уходившего офицера. – В?н просив мене познайомитись з ним, а я, щоб одчепиться од його, назвала вас двоюр?дним братом. Так в?н ото ? почухрав од мене та од вас, – и Соня весело рассмеялась. Даниленко, не раз заглядывавшийся на Соню, поддержал ее еще более заразительным смехом. Одним словом, они знали друг друга, но не были лично знакомы. Соня попросила Даниленко пройти с ней до ее двора. Даниленко охотно провел ее домой. У калитки она простилась. Соня вошла через калитку домой, а Даниленко отправился по улице дальше. Оба они как-то не осмелились сказать друг другу: «Давайте познакомимся», но почувствовали взаимную симпатию.

Между тем избалованному победами над женщинами офицеру захотелось победить красивую, но упорную мещаночку. Помня ее слова о том, что он компрометирует ее на улице, он решил атаковать ее на дому. Соня была дома и деятельно чистила и мыла посуду в лоханке, ловко орудуя огромным грязным «в?хтем». Погода стояла дивная – теплый и ясный день. Соня растворила все двери в доме, чтобы освежить их чистым воздухом, так как отец и мать отправились к соседу. Вдруг стукнула калитка. Предполагая, что это пришли домой отец с матерью, Соня беззаботно продолжала работу. Но в дверях кухни, где Соня,   сидя на полу, мыла и чистила посуду, появилась фигура назойливого офицера. Соня изумилась, но не растерялась.

– Чого ви, пане, до мене л?зете? – повышенным голосом спросила она офицера и, не ожидая от него ответа, по-военному скомандовала: – Марш в?дц?ля!

– Что вы гоните меня, – сказал офицер. – Я пришел к вам по делу.

– По якому? – спросила она.

– Я пришел заказать рубашки. Ведь вы берете заказы?

– Беру, – ответила она, – та т?льки од вас я не возьму заказа. Гайда! – снова она предложила посетителю уйти.

– Но я вам заплачу вдвое, втрое дороже, чем они стоят. Я человек очень богатый. Я могу озолотить вас. Мы можем с вами поехать в Петербург, за границу, если вы захотите, куда угодно. Вы можете тратить деньги, сколько захотите. Поглядите на меня – я ж не урод и не старик.

Соня внимательно слушала обожателя и вдруг перебила его речь вопросом: 

– Значить, попереду ми п?демо з вами у церков та пов?нча?мось, а тод? вже марш-марш до Пет?нбурха и за гряницю? Так?

– Зачем терять время? – сказал офицер. – Поедем без венчания.

– За це вас мерс?. Ви такий молодий ? гарний оф?цер. Давайте я вас до в?нчання поц?лую. Наставляйте губи.

И Соня быстро поднялась на ноги, обмакнула «в?хоть» в грязную лоханку и еще быстрее залепила им всю физиономию счастливого офицера, приготовившегося к поцелую.

Офицер закипел гневом и крикнул:

– Ах ты, стерва! Так я тебе в глотку саблю воткну.

– Од стерви чую! – ответила Соня, схватив кухонную женскую саблю – качалку, так хватила ей по правой руке, которой он схватил эфес сабли, что рука у офицера сразу повисла как плеть.

– Вон! Вон! – наступала Соня на офицера, махая качалкой. – А то и по друг?й руц? ударю.

Офицер шипел от злости и боли, а Соня, воспользовавшись его растерянностью, схватила его сзади за плечи и начала толкать к калитке, через которую и вытолкала на улицу окончательно опешившего фата.

Что такое сталось потом с ним, неизвестно. Многие не знали этой стычки храброго офицера с юной мещанкой. К какому роду оружия принадлежал офицер, это тоже неизвестно. Может быть, это был даже лейб-гвардеец, приехавший из Петербурга за крестиками. Известно было одно, что он исчез из Ставрополя и больше в нем не показывался.

Ничего не ведая о подвиге Сони, Даниленко сидел дома и думал: «Какой же я дурак! Отчего я не попросил считать меня знакомым ее?» Такие же мысли приблизительно бродили и в голове Сони. Она также после изгнания офицера сидела дома, не решалась выходить на улицу и переживала трусу, боясь возмездия со стороны офицера, и вот в это время, в целях разведки, Даниленко проходил мимо двора Сони с надеждой увидеть ее. На этот раз повезло ему. Через забор он увидел Соню и решительно отправился во двор. «Скажу, – думал он, – нет ли у них свободной комнаты для найма».

– В?дк?ля це ви взялись? – радостно воскликнула Соня, столкнувшись с Даниленко у себя в сенях.

– ?з неба упав! – весело ответил Даниленко и засмеялся.

Соня еще громче вторила ему.

Услышав этот неосторожный, но веселый и жизнерадостный смех, мать Сони выскочила в сени из комнаты, чтобы узнать, что случилось с ее хохотавшей с кем-то дочерью.

– А ви хто будете? – обратилась она к незнакомому молодому человеку.

– Вибачайте, т?тко, – с поклоном ответил он. – Я семинарист ? зайшов до вас спитати, чи нема? у вас слободно? к?мнати для найму мен??

Услышав свой родной говор, мать Сони сразу переменила гнев на милость и подумала: «Оцьому добре було б сдати к?мнату, якби була у нас гарненька. Здоровий паруб?йко; з ним не страшно було б ? оф?цера». Вышло так, как будто бы она раздумывала и потому нерешительно выразилась:

– Та як? ж у нас к?мнати?

– А моя? – спохватилась Соня, как утопающий за соломинку, за свою каморку. Каморка была такой маленькой и тесной, что, казалось, в ней нельзя было даже повернуться.

– О! – воскликнула мать. – Що це ти торочиш? Х?ба ж таки можна твою кам?рочку назвать к?мнатою?

– Чом не можна? – возразила Соня. – А я живу ж в н?й!

– Та живеш! – уступчиво заметила мать, которой не хотелось упустить из рук очень подходящего постояльца.

– А дозвольте, я подивлюсь на вашу к?мнатку, – обратился он к Соне, чувствуя, что это была несомненная его союзница.

– Ось вона вам! – проговорила она и, бросив лукаво соблазнительный взгляд на постояльца, отворила дверь в свои «хоромы».

Даниленко вошел в коморку и вслух насчитал четыре шага в длину комнаты и три в ширину.

– Так чого ж про це спорить? – заявил он. – Лучшо? к?мнати мен? ? не треба.

Соня чуть не захлопала в ладоши, выразительно поглядывая на упавшего с неба постояльца. Мать тоже оставалась довольной, проговорив: «Та й добре, але про це треба побалакать з старым», и отправилась к мужу. Соня, как шаловливый ребенок, бесцеремонно схватила за обе руки счастливого Даниленко и, нагнувшись почти к самому уху его, тихонько сказала ему: «Ст?йте тут! А я поб?жу до них; вони послухають мене» – и задорно хлопнув его по плечу, точно они издавна были неразрывными друзьями, шмыгнула в комнату к отцу и матери.

Даниленко после признался, что он ждал решения о сдаче ему комнаты, как ждет невинно судимый преступник наказания или милости.

Нужно пояснить, что Соня подробно рассказала отцу и матери о ее столкновении с офицером. Родители, особенно отец, вполне одобрили ее поступок, и оба смеялись, когда Соня изобразила, как она приложила к лицу офицера огромный грязный «в?хоть», но они страшно боялись мести озлобленного офицера. Неожиданно появившийся постоялец был для них желанным жильцом, но где же будет помещаться их милая дочечка? Вбежавшая в это время к ним Соня одним словом разрешила этот вопрос: «На кухн?!» Каморка перешла от Сони к постояльцу.

Все остальное сложилось так, как рассказано уже. Временно поколебленный мир и спокойствие в семье были восстановлены, казалось,   случайным обстоятельством – появлением в семье с неба упавшего постояльца. Он принес с собой мир и успокоение. Старики обрадовались и повеселели, почуяв в нем близкого к ним жильца. В короткое время жилец стал своим семьянином, попав в такое очаровавшее его положение, о котором он и не мечтал. Но наиболее бодрым и радостным настроением,  можно сказать, дышала юная, переполненная чувством близости к себе сердечного друга виновница семейных тревог и радостей в маленькой хатке с крошечной каморкой. Она считала себя счастливейшим существом в мире, мечтая о завидном, по ее понятиям, положении матушки духовного отца. В таком повышенном настроении явилась она к нам на проводы, внеся в них шумное и дружеское веселье и заразительный смех своими детски шаловливыми, вперемежку с серьезно жизненными, проявлениями бодрости и неподдельной искренности.

Непосредственно за тем, как услышали мы мелодически звучное  приветствие «здрастуйте вам», наша гостья с нахмуренным коварно лицом и притворно суровым, не идущим к этому жизненно радостному лицу тоном обратилась к Даниленко:

– Чого ж ти сто?ш та мух ротом ловиш? Благословляй!

– Кого? – с недоумением спросил ее Даниленко.

– Кого? – передразнила она уморительно смешным образом будущего батюшку. – Мене! – и она протянула к нему руку.

Даниленко сделал вид, что благословляет ее. Но она по-прежнему дергала протянутую руку и, комически нахмурив свои красивые брови, прикрикнула:

– Чого ж ти то роззявив рот, як гава? Ц?луй руку!

Даниленко поцеловал. Мы были обескуражены и смущены, не  понимая, что это за комедия разыгрывается гостями. Как бы в ответ на наше недоумение, матушка объяснила нам: «Отак дома, як батька та матер? нема?, я заставляю його благословлять мене, а в?н за те ц?лу? мен? руку». Мы разразились дружным хохотом. Не удержался от смеха и Даниленко. Впоследствии Яков Попка рассказывал нам со слов Даниленко, что у Сони не было никаких секретов и способности к лицемерию. Когда Даниленко или кто-нибудь из родителей ее говорил ей: «Про це, Соня, не треба б поминать чужим людям», то она в таких случаях обыкновенно отвечала: «Чом? Х?ба я що-небудь погане або  стидне  зробила. Воно ж так, як у нас було, так я ? розказала». Соня за свою репутацию не боялась, так как ничего предосудительного, по ее мнению, она не делала.

Лицедейство молоденькой матушки, по-видимому, не окончилось. В разгар веселого смеха мы заметили, что она о чем-то говорила с батюшкой, который отрицательно качал головой. Мы замолчали в ожидании дальнейших действий нашей гостьи. Кинув недовольный взгляд на Даниленко, матушка немного задумалась, но потом с решительным видом обратилась к нему:

– Будьте ласкав?, батюшечка, поблагослов?ть ? ?х, – указала она на нас пальцем.

– Ну, матушко, це вже Бог зна?, що ти зат?ва?ш, – ответил он недовольным тоном и отказался благословить нас.

– Отако? пресвято?! – воскликнула матушка. – Це вже батя вереду?. А зна?те чого? – обратилась она к нам с вопросом.

– Чого? Чого? – раздались голоса.

– Це в?н ревну? мене до  вас. Дума?, що й я по?ду з вами. Н?! Я не  по?ду з вами, а зостанусь з ним ? б?льш н? з ким. А все ж таки по-сво?му я поблагословляю вас на дорогу.

С серьезным видом матушка вышла на средину мастерской, протянула руки в обе стороны и обратилась к нам:

– Це буде, – сказала она, – мо? благословен??. П?дходьте до мене та ц?луйте не одну руку, а обидв?: одну – за уперт?сть батюшки, а другу – за мою прихильн?сть до вас.

Новый взрыв хохота был нашим ответом на новую неожиданную для нас забаву находчивой матушки. Смеялся и батюшка. Мы, конечно, охотно бросились к матушке и целовали ей обе руки.

Когда окончено было целование рук и мы несколько успокоились, матушка обратилась к нам с краткой речью:

– Як узнала я, що ви ?дете на Чорномор?ю, то так ? нас?ла на батюшку. Чого ж то ти, кажу йому, торочив, що у тебе у «асоц?ац??», чи як ви там кажете, ? так? друз?, що краще ?х ? в св?т? нема людей. Вони ж зовс?м покидають Ставрополь, а ти ?з-за мене не ?деш ? може н?коли з ними не побачишся, ? мене з ними не познайкомив. Роби, кажу, проводи. А тут Як?в Олекс?йович прийшов. Я й на його напала. «Як? там проводи, – кажуть вони мен?, – коли вони ранком чуть-св?т ви?дуть?» «А х?ба вечером перед тим, як вони ви?дуть, не можна провод?в зробить?» – питаю ?х. «Можна», – кажуть, ? згодились зо мною. ? ?ду я до вас ? думаю, що ж його зробить таке ц?каве або кумедне, щоб проводи ? нас ви не забули? Ото, по сво?му розум?нню, ? зробила. Вибачайте, якщо не до подоби воно вийшло, та нас не забувайте.

– Не забудем, не забудем! Дуже дяку?мо за проводи! – кричали мы.

– ? ми вас не забудем, – отвечала матушка, – бо ви, як одна людина, добре робите ? до дому, до сво?? р?дно? матер? Чорномор?? ?дете.

– Как так все? – не утерпел Васька. – Я ж не черноморец. Моя родная мать в селе, за Ставрополем живет.

– Как квак! – с неподражаемым искусством передразнила матушка Ваську. – Чого ж ви в Чорномор?ю ?дете, а не до дому?

– Так мне желательно, – ответил Васька.

– Желательно! – снова передразнила матушка. – Мабуть ?з Черномор?? медом пахне, а из села дегтем воня?? Що ж це я розпринзелась? – сама себя перебила матушка. – Я ж прийшла до вас не до спору, а на проводи. На прощання веселиться треба. А ну лиш метелиц?!

Матушка подбежала к Ваське, схватила его за руку и потащила на середину мастерской. Васька, хотя и с медвежьей ловкостью, с видимым удовольствием пошел в пляс.

– Танцюйте ж ус?! – кричала матушка. Вся компания наша поддержала ее, а она, переходя из рук на руки, притоптывала ногами и подпевала:

А ну лиш метелиц?!

Чом козак не жениться?

После перерыва матушка напомнила, что на проводах не только танцуют, а едят и пьют. И все вдруг, под командой матушки, взялись за дело. Грачев и Васька топили печку и кипятили воду для чая. Я и Гриць­ко Попка достали нашу дорожную провизию и подбирали продукты для стола. Даниленко и Яков Попка принесли с собой две бутылки виноградного вина и, откупорив их, поставили на стол, а затем принялись за чистку тарани. Нарезаны были хлеб, соленые огурцы, очищен вареный картофель. Во все это время матушка вертелась между нами,  как ловкий акробат, но она властно приказывала и распоряжалась, направляла и подправляла. Через полчаса накрыт был стол, и матушка приказала всем усаживаться.

Началось пиршество. Ели рыбу, огурцы и картофель по случаю Великого Поста, пили чай и виноградное вино. Но это был не кутеж и не бражничанье. Вдоволь было хлеба, тарани, соленых огурцов и вареного картофеля. Чаю пили все, сколько хотели, но вино глотали маленькими глотками, потому что на целую компанию было его мало, да и настоящих винопийцев между нами почти не было. И совсем отсутствовали даже намеки на что-либо десертное. Но оживление и веселость били ключом. Не спорили, не препирались, дружески подсмеивались и острили, и все громко смеялись. Но наша юная матушка, во всеоружии детской стремительности и юношеского задора, всех смешила и мило шутила над каждым особо.

– Грачев! – произнесла она. – Ви птиця, а ну засп?вайте нам по-грачиному.

Грачев встал и запел громким и звучным тенором, матушка не  знала, что он хороший певец. Но лишь только он начал петь, как матушка закричала: «Довол?! Довол?!» Грачев, однако, продолжал петь. Тогда она подошла к нему и бесцеремонно закрыла ему рот своей ла­донью. Грачев перестал петь.

– Вибачайте! – обратилась она к нему. – Ви не грак, а сп?вак. Я цього не знала. А ну лиш, старц? Бож?, засп?вайте нам утрьох Лазаря, що воно вийде? – обратилась она к Даниленко и Якову Попке.

Составилось трио. Но они запели не Лазаря, которого поют обыкновенно нищие под аккомпанемент «рели», а «Во Францию два гренадера из русского плена брели» Лермонтова. Беспокойная и шаловливая матушка точно в воду канула, ее как бы не было между нами. Вся она превратилась в слух и во внимание и с напряжением слушала стройное и музыкальное пение. И сколько бы раз ни пело трио, матушка сидела, как смирный и послушный ребенок, наслаждаясь, видимо, пением.

Но когда гармоничное пение трех певцов прекратилось, матушка снова стала шалить и куролесить. Она взглянула на Якова Попку и спросила его:

– А де тут ваш брат?

Ей указали на Григория Попку.

– Еге! Який же ви б?ленький! Неначе молода д?вчина, – начала она с комплимента, обращаясь к Попке. – Ви теж птичо? породи на московськ?й мов?. Так засп?вайте й ви нам.

– Що ж я вам засп?ваю? – не без смущения заговорил Попка.

– А як вас зовуть? – спросила его матушка.

– Григорий, – ответил Попка.

– Так сп?вайте мен? «Гриця», – потребовала матушка.

Григорий Попка пропел недурно несколько куплетов песни «Ой не ходи, Грицю, та й на вечорниц?». Матушка присмирела, слушая украинскую песню. Когда же он перестал петь, то она без стеснения высказала то, о чем, очевидно, думала.

– Якби оцих не було, – указала она на Даниленко, Грачева и Якова Попку, – то, мабуть, я попросила б вас ще трошки посп?вати, а тепер год?!

– Як год?? – обратился к ней Яков Попка. – Чом же ви не заставите  засп?вати нашого найкращого сп?вака?

– Якого? – спросила матушка.

– Оцього! – указал Попка на Ваську.

Матушка попросила Ваську петь. Тот заартачился и упорно отказывался исполнить ее желание. Но матушка так упрашивала и уговаривала его что-нибудь спеть, хотя коротенькое, что Васька заколебался.  Мы политично молчали и ждали, чем это окончится. На новые просьбы матушки Васька, наконец, встал, махнул рукой, произнес свою любимую поговорку: «Была не была, сто рублей – не деньги!» – и, подперев рукой подбородок, заревел своим знаменитым басом.

Матушка растерялась, смотря укоризненно то на Якова Попку, то на всех нас. Затем, заткнув уши руками, она обратилась к Ваське с просьбой: «Перестаньте, ради Господа Бога, сп?вати; у вас н?чого не  виходе». Васька или не услышал, что она говорила ему, или же снова заартачился и продолжал петь, со всей силой налегая на свой скрипучий бас. Новые просьбы матушки ни к чему не привели. Она, увидев лежавший на верстаке широкий мешок с хлебом, быстро опорожнив его, подбежала к Ваське и так удачно накинула ему на голову, что вся голова до плеч очутилась в мешке. Васька перестал петь, а мы разразились хохотом.

Оскорбленный Васька немедленно вышел из хаты. Мы, как школьники, смолкли. Матушка чуть не плакала. «Що це я дурна наробила?» –  воскликнула она, опрометью бросилась к двери и скрылась за ней. Во дворе она нашла Ваську и снова притащила его в комнату, упрашивая его не сердиться на нее. Добродушный Васька, под влиянием просьб искренно огорченной матушки, повеселел и сам рассмеялся, указывая пальцем на мешок. А матушка, трепля его за плечо, на «московск?й мов?» провозгласила: «Энта он виноват!» – и тоже указала пальчиком на зловредный мешок.

При этой сцене умиротворения Васьки мы искренне все хохотали, не исключая артиста и проказницы матушки.

Нужно сказать, что это была единственная, допущенная по нашей вине и оплошности, безобразная проделка. Она несколько нарушила наше веселье, но скоро все вошло в свою колею. Матушка не просила уже никого петь, а увлеклась ученым спором, который сама же она и затеяла.

Девушка откровенно созналась, что она несказанно рада тому, что пришла к нам на проводы и «побачилась» с нами. При этом она напустилась на Даниленко, почему он раньше не познакомил ее с нами и не  водил ее с собой на ассоциацию.

– Я ж тоб? не раз казав, ход?м у нашу асоц?ац?ю, а ти н? разу не спромоглась п?ти, – напомнил он ей.

– Та воно може ? так, – проговорила она с явным смущением.

– Ти б сказала, матушко, не «воно може», а прямо так ? висловилась, як було воно в д?йсност?, – видимо, острил Даниленко.

– Так що ж дума?ш, не скажу? – задорно заговорила матушка. – Скажу. Це ? правда. Ото в?н до мене, зна?те, приста? та приста?: ход?м, а я йому та й таки ? ляпнула: на якого б?са, кажу, здалися мен? т? сем?наристи? Довол? з мене ? тебе одного.

Мы, конечно, с веселым смехом приняли это откровенное признание матушки, но она, в свою очередь, обратилась к нам:

– А ви спитайте його, як ? тод? мучив мене?

– Як мучив? Як мучив? – раздались наши голоса.

Оказалось, что на другой день, как перебрался Даниленко на квартиру к матушке, он немедленно засадил ее за науку. Матушка не умела ни читать, ни писать, а Даниленко энергично учил ее грамоте при всякой свободной минуте, не давая ей отдыха. С тех пор прошло три месяца до нашего знакомства с матушкой, и она уже сносно читала печатный текст, писала каракули и успела пристраститься к книгам. Мало того. Она тут же на проводах создала свою систему образования.

– Чого те начальство, що керу? зверху сем?нар??ю, учить т?льки одних сем?нарист?в? – обратилась матушка с вопросом к нам.

– А кого ще треба йому учить? – спросил матушку Даниленко.

– А тоб? зась! – ответила матушка. – Ти ж мене учиш та мене ж ? пита?ш, кого треба ще учити. Безпрем?нно треба разом учити сем?нарист?в ? сем?нарок, щоб були однаково учен? ? батюшки, ? матушки.

Этот тезис приняли все, но завязался спор о том, нужны ли две семинарии – мужская и женская особо – или же одна семинария для обоих полов вместе. Матушка сразу высказалась за совместное обучение  обоих полов, исходя из того соображения, что семинаристы и семинарки «будуть з двох бок?в б?гти за наукою, як за зайцем, хто скор?ше ?? п?йма?», поэтому обе стороны будут сильнее налегать на науку.

– Що ж ви дума?те? – возражала она противникам. – Хто мен? заперечить, щоб я самого первого вашого учня на пояс заткнула?

– Може ? зараз тут за пояс його заткнеш? – спросил ее Даниленко.

– Х?ба в?н тут? – спросила матушка.

– Ось в?н, – хлопал меня по плечу Григорий Попка, сидевший рядом со мной.

– Ой лишенько мен?! – с притворным испугом крикнула матушка. – Ви ж не будете бить мене або лаять за мою пиху? – обратилась она ко мне.

– Не буду н? бить, н? лаять, – со смехом ответил я.

– За це мерс? вам! – с легким поклоном произнесла матушка. – А на вас покладу я милости. ?д?ть лишень сюда, – и она потащила меня на средину комнаты. Здесь мы оба остановились. Матушка быстро, одним взглядом окинула меня с головы до ног спереди, затем повернула к себе меня спиной и так же взглянула на меня и с этой стороны.

– Що ж воно буде зо мною? – обратился я к матушке с вопросом.

– Та воно вже було, – получил я ответ. – Це ж, коли м?й батюшка балака? зо мною, або заставля? мене читать книжку, або приуча? мене скрябать пером, то в?н, як з писаною торбою, носиться з сво?м першим учнем. «Якби, – каже, – ти так училась!» От я ? подивилась на первого учня спереду и сзаду, чи не мае у його писано? торби? Не мае, а гарна людина спереду ? сзаду. От ? все, – закончила она и отправилась на место. Я, побывав в этой переделке, шел за ней с несколько натянутой улыбкой, а мои товарищи весело хохотали.

В таком духе матушка то смешила, то удивляла нас в течение вечера – открыто, просто и естественно. В ее поступках не было фиглярства или дутой фанаберии. В одних случаях казалось, что это была не шест­надцатилетняя девушка, а в женском возрасте пожившая попадья, в других же случаях от нее несло такой юношеской или, отчасти, детской шаловливостью, находчивостью и остроумием, точно в одном лице совмещались и здоровые задатки милого жизнерадостного ребенка, и дары красивой, симпатичной и зоркой в безукоризненных моральных поступках взрослой девицы. И во всех случаях резче всего одинаково бросается в глаза преобладание душевной простоты и естественных движений. Мне кажется, что под эту формулу можно подвести самые разнообразные поступки матушки, когда она товарищески била Ваську по плечу в доказательство того, что в ее шутке виноват был широкий мешок, а никак не она, или закрывала своей ладонью рот Грачева, поразившего ее прекрасным голосом и пением, чтобы прекратить это пение, или когда она вертела меня спереди назад, разыскивая на моей фигуре писаную торбу, или даже тогда, когда, пообещав поцелуй самодовольному, уверенному в своей победе над ней нахалу офицеру, она налепила на его физиономии вместо поцелуя грязный из помойницы пук мочалы.

До полуночи тянулись наши веселые и оживленные проводы, а с полуночи, когда начались первые сутки предстоявшей нам жизненной практики, матушка напомнила нам об этом. «Пора, – сказала она, – нам ?ти до дому, а вам вибираться ?з дому в дорогу». Матушка была не в курсе предпринимаемого нами дела, но она чувствовала, что мы затеваем что-то хорошее. Прощаясь с нами, она по-своему пожелала нам успехов и счастья. «Гляд?ть же, – говорила она нам, – як при?дете в Чорномор?ю, то п?дбер?ть до себе таких добрих, як ви сам?, д?вчаток та й спаруйтесь у пари. Зроб?ть цю «асоц?ац?ю» – пов?нчайтесь ? будьте здоров? та щаслив?!»

Мы провели матушку на улицу и простились с ней и с Даниленко в темноте. Через минуту ночь скрыла с наших глаз две шедших под руку фигуры, но пожелания юной матушки звучали еще в наших ушах. Они были искренны и сердечны. Матушка нашла уже свою ассоциацию и была счастлива. А найдем ли мы счастье в нашей земледель­ческой ассоциации? Мы только еще искали его.

Партнеры: